Системный Кузнец XIII (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 18

В этот момент в воротах двора снова застучали шаги, на этот раз сразу нескольких. Я вышел из-под навеса.

Через двор шли двое в простых серых рубахах с подносами. На подносах под полотенцами что-то горкой, и от этого «чего-то» вкусно тянуло хлебом и мясом. За ними, чуть отстав, шёл мастер Октавио — бледный, с серыми тенями под глазами, и руки у него заметно подрагивали, когда он придерживал полу длинного халата, чтобы не зацепить порог ворот.

Двое в рубахах поставили подносы на свободный край верстака, поклонились и отступили. Октавио шагнул под навес. Огляделся, задержал взгляд на двух образцах, что лежали в раскрытом коробе.

— Кузнец.

— Мастер.

— Как у вас?

— Два готовы под ручной бросок, лежат в коробе. Третий в песке остывает, скоро ляжет под руны. Четвёртый начнёт мастерица сейчас. К полудню будет четыре болта.

Он коротко кивнул и сразу спросил снова, тем же сухим голосом:

— Четыре точно?

— Должны быть.

— В порту все на ногах. Корабли на воде. Слухач у мола говорит, зверь поднимается с глубины. У нас одна попытка, кузнец. Если он уйдёт под альдорийские паруса, нам его не вернуть.

Эйра, что стояла у стойки со средним молотом в руке, повернула ко мне голову. Я увидел, как у неё сошлись брови, и как пальцы сжали рукоять.

— Постараемся. Четыре болта к полудню. — повторил я.

Октавио постоял ещё. Глянул на Ульфа, на огненную мышь, что свесила хвост со стропила и на меня. Лицо у него не разгладилось.

— Хорошо. Я доложу.

Развернулся и пошёл к воротам той же шаткой походкой.

Я подождал, пока он скроется за створкой, и подошёл к Эйре. Положил ладонь ей на плечо.

— Слушай. У нас тут своё дело, и всё, что снаружи, пусть остаётся снаружи. Если будем работать с их шумом в голове, всё запорем. Самое плохое, что может случиться, твой болт не успеет к полудню, и Лейв возьмёт три моих вместо четырёх. Три тоже хватит, так что выдохни. Куй, как чувствуешь.

Она кивнула, и плечо под моей ладонью чуть опустилось.

— Я выдохну. Только знаешь, для мастера нет ничего ценнее, чем когда его вещь идёт в работу. Я пять лет точила чужие ножи и латала чужие крючки. Сегодня моя вещь может пойти в Духовного Лорда.

— Знаю. Поэтому и хочу, чтобы это было твоё.

Я повернулся к Ульфу.

— Дружище, слушай. Сейчас мастер у тебя Эйра. Ты её молотобоец. Слушай её, как меня. Темп, угол, повороты, всё с её голоса. Понял?

Великан выпрямился у стены, отёр ладони о штаны, подобрал кувалду. Глаза у него засветились тем светом, какой бывает, когда ему дают понятное и хорошее задание. Я ещё подумал, что ему, кажется, даже не терпится поработать с ней, проверить, как у нового мастера лягут его удары.

— Понял, Кай. Ульф слушает Эйру, как Кая.

Эйра коротко улыбнулась ему, и Ульф просиял в ответ.

Подошли к подносам. Сдёрнул полотенце. Горячий хлеб, ломти запечённого мяса, варёные яйца, головка сыра, кувшин с тёплым взваром. Гильдия не поскупилась.

Я отломил хлеба, положил между двух кусков мяса, откусил сразу половину. Эйра взяла яйцо и сыр, ела быстро, не садясь. Ульф управился с двумя ломтями мяса и куском хлеба за то время, пока я допивал кружку взвара. Запили, отёрли губы рукавами.

Эйра поставила пустую кружку на верстак, взяла средний молот со стойки, развернулась к горну. Голос у неё стал ровный.

— Ульф. Меха.

— Меха, мастер.

Великан шагнул к горну, взялся за рукоять, и угли пошли краснеть от нижнего ряда вверх.

Глава 8

К тьме он привык ещё мальчишкой.

Все ушло, оставив одну глухую тягу, похожую на подземную воду, что катит камни и не спрашивает их согласия. Он шёл туда, куда тянуло, и делал то, что велела эта тяга.

Изредка, где-то под этой волной, проскальзывали отголоски-картинки:

Холодный камень под спиной и чернота. В его деревне на южном склоне Глубоких Руд так делали испокон веков: каждого мальчишку в двенадцать уводили вниз и оставляли одного на три месяца. Так пробуждали то, что спит в крови у всякого, кто рождён под горой — зрение, которому не нужен свет. На сороковую ночь чернота вдруг переставала быть чернотой. Проступали очертания. Он впервые увидел во тьме собственные руки.

Но теперь среди этих отголосков серых очертаний дрожало едва заметное: «я».

Я… что я делаю? Почему не могу остановиться?

Голосок бился где-то на дне и тонул, не успевая оформиться. Его придавливало, и он гас.

А наверху тело уже донеслось до пещеры на той скорости, какую человеческие ноги выдержать не должны. До того места, куда так невыносимо хотелось попасть, что сводило кости.

Теперь оно стояло здесь. Торн или то, чем он стал.

Дыхание выходило с шипением, будто из трещины в породе сочились серные испарения. Тело время от времени дёргалось вбок, словно у заведённого механизма сорвало шестерню. Пепельные волосы слиплись от пота. Серебристо-серые глаза, всегда видевшие во мраке, теперь светились мутнее, с масляным налётом по краям радужки.

Пещера встретила багровым сумраком и утробным гулом. Восемь обелисков кольцом. Шесть стояли холодными, со сколотыми бороздами, а два последних ещё пели — от них к огромной туше в дальнем конце каверны тянулись тонкие нити силы, прошивая чешую и кость.

Туша дышала. Каждый вдох разрежал воздух, а каждый выдох выкатывал жёлтую волну пара.

Торн повернул голову рывком и оглядел тот обелиск, к которому ещё недавно был прикован. Каменный алтарь под грудью спящего. Место, где в него вошло нечто куда древнее и могущественнее его самого.

Сбить два оставшихся столба, а потом лечь на холодный камень и отдать ту тёплую искру жизни, что ещё теплилась в Нижнем Котле, чтобы Лорд разорвал последнюю петлю и поднялся.

Но за спиной шёл другой, Торн знал это ясно. Крепкий и седой, с запахом дыма, что катился впереди него. Все это время он шел по следу и был уже близко. Нужно спешить.

Тело сжалось. Ци собралась внутри, сдавливая мышцы и кости.

Два прыжка нечеловечески длинных к основанию бокового обелиска. Сила вышла из плеча в кулак. Удар пришёлся в корень камня, где руны сплетались плотнее всего. Ци прошла по прожилкам, заполнила выбитые борозды и захватила столб изнутри.

И тут древнее знание, что текло в нём вместо мыслей, остановило руку в камне.

Печать нельзя просто сбить. Расколешь столб, и обратная волна освобождённой силы хлынет в пустоту. Ударит по соседним узлам, и вся вязь сорвётся разом. Багровый огонь из щелей под тушей выжжет каверну вместе с тем, кто с ним рядом. Тело сгорит, не дойдя до алтаря. Жертвы не будет.

Поток нужно принять в себя, стать тем сосудом, в который уйдёт сорванная с камня сила и удержать её в склеенных меридианах. Донести до алтаря и на последнем вдохе отдать всё: силу столбов, собственную жизнь и гаснущий на дне голосок.

Торн раскрыл ладонь, прижал её к гудящему камню и потянул поток на себя.

Что-то за спиной шевельнулось.

— Эй! Чудище!

Хриплый окрик ударил в спину раньше, чем нечто внутри Торна успело это просчитать. Седой догнал быстрее, чем полагалось человеку его лет. А сила уже шла — текла по перепаханным меридианам, наполняя их горячей тяжестью, а тело била мелкая дрожь.

Голос приблизился неторопливо и спокойно, будто говоривший зашёл в таверну, а не в брюхо горы, где спит бог.

— Чего ты там удумал, пепельный, мне без надобности. Скажу одно — не успеешь. Брось эту возню и повернись по-людски. Сперва меж собой разберёмся, а уж потом, коли силёнки останутся да жив будешь, доделаешь, что хотел. Хотя в этом я сильно сомневаюсь.

Нечто внутри не понимало половины слов, но понимало суть. Сейчас, когда поток вошёл в тело, оно сковано и уязвимо. Камень держал его на привязи. Чтобы убить седого, нужно освободиться. Поставить заглушку, отдать сорванной силе назад то, что взял, развязав себе руки.

Так Торн и поступил. Ладонь толкнула поток обратно. Сила нехотя ушла из жил в выбитые борозды, свернулась там тугим узлом. Он отнял руку.