Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 47

Аня поставила третий стакан, подвинула варенье, то самое, которое накануне хвалил Сазонов, и села напротив. Стрелецкая достала было из сумки папиросы, взглянула на Анну, на комнату, и убрала обратно.

— Вы всегда открываете дверь с револьвером в руке? — спросила она.

— С некоторых пор.

— Понятно, — сказала она таким тоном, будто ей и в самом деле все было понятно, и вопросов больше не задала.

— Как вы меня нашли? — спросил я, чтобы сдвинуть разговор с мертвой точки.

— Сначала с трудом, а затем все стало проще простого. Спросила на Пристани, где живет доктор Дмитриев. Вы тут человек известный, оказывается. Хозяйка меблированных комнат объяснила мне дорогу до вашей лавки с точностью до поленницы.

Известный. Вот уж чего мне для полного счастья не хватало.

— Я неделю как вернулась в Харбин, — продолжала она, отпив чаю. — Собираю материал о тыле. Вокзал, склады, беженцы, лазареты. Город удивительный: с одной стороны война, с другой — рестораны полны и шампанское рекой. Об этом тоже напишу, но не в первую очередь. В первую очередь мне нужен ваш госпиталь, Вадим Александрович. Большой репортаж, со снимками. Как лечат, в каких условиях, чего не хватает.

— Так идите к начальству. Госпиталь казенный, порядок известный: прошение, разрешение, сопровождающий.

— Вот именно. Сопровождающий.

Она поставила стакан.

— Я знаю, как это делается. Меня проведут по офицерским палатам, покажут фикус и сестер у самовара, а потом попросят снять группу врачей у крыльца. И выйдет картинка для рождественского номера. А читатель не дурак, он картинку от правды отличает. После Порт-Артура ему сладкое в горло не лезет. Ему настоящее нужно, злободневное, а не то, что для него приготовят.

Говорила она по делу. Но самодеятельность тут — дело опасное.

— Вдобавок, — она чуть подалась вперед, — у вас там, говорят, рядом стреляли в кого-то. Я на Пристани слышала, от той же хозяйки. В кого стреляли?

— В меня.

Брови у нее поднялись. Рука сама потянулась к сумке, где лежал блокнот, но все-таки застыла.

— Об этом писать не надо, — сказал я.

— Но…

— Не надо. История скучная и к войне отношения не имеет. Я в свое время вскрыл поставку гнилых медикаментов. Подрядчик пошел под суд, потом на каторгу, а у подрядчика осталась родня, люди торговые, с деньгами. Наняли человека. Человек промахнулся и сидит. Все.

— Все, — повторила она. — В доктора стреляют за то, что он ловит воров, и это, по-вашему, скучная история, о которой не надо писать.

— По-моему, да. Стрелявший пойман, дело у следователя, и газетный шум ему не поможет, а мне может навредить. У подрядчика родня не вся кончилась. Мне не хочется второй раз проверять, как они целятся.

Она помолчала. Посмотрела на Аню — та пила чай с таким лицом, будто речь шла о погоде, и я мысленно снял перед женой шляпу.

— Хорошо, — сказала Стрелецкая. — Об этом не пишу. Слово.

Слову ее, скорее всего, верить можно.

— А про госпиталь писать надо, — продолжала она. — И вот почему. Я три года езжу по России и знаю, как это устроено. Пока о беде молчат, денег на нее не дают. Напишешь — и глядишь, в комитетах зашевелились, пожертвования пошли, в министерстве кто-то испугался за свое кресло. Один хороший репортаж иногда делает больше, чем десять докладных записок. Марля, дрова, белье, медикаменты — это все не с неба падает, это все чья-то воля. А волю надо разбудить.

Я подумал, что докладных записок Сазонов пишет по десятку в неделю и толку от них действительно немного.

— Резонно, — сказал я. — Спорить не стану. Только устроим это иначе. Тайно провести вас на территорию госпиталя я не могу. Сделаем проще. Я поговорю с главным врачом. Он человек неплохой, дело знает и препятствий чинить не станет, если поймет, что вам можно доверять. А вы придете официально, с удостоверением, честь по чести. И снимайте тогда что хотите.

— А он позволит — что хочу?

— Позволит больше, чем вы думаете. Ему скрывать нечего, ему не хватает всего на свете, и если ваша статья принесет госпиталю хоть подводу марли, он вам сам аппарат носить будет.

Стрелецкая усмехнулась, и стало видно, что скованность с нее сходит.

— Я тоже пойду, — сказала Аня.

Стрелецкая повернулась к ней. Я, признаться, тоже.

— Пойду с вами в госпиталь, когда будете снимать. Помогу. Я знаю, в каких условиях лечат раненых на фронте и в санитарных поездах — сама с отрядом ехала и раненых везла. Если репортаж поможет медицине, значит, дело стоящее.

Стрелецкая посмотрела на нее внимательно. Будто что-то она в эту секунду про Аню поняла, но что — неизвестно.

— Буду рада, — сказала она. И, помолчав, не удержалась: — А вы давно знакомы с Вадимом Александровичем? Простите, что спрашиваю. Профессиональная болезнь.

— Давно, — сказала Аня. — Еще по Петербургу. Он меня лечил.

— И вылечил?

— Как видите.

Обе засмеялись, и я понял, что худшее позади.

На том и договорились: завтра к полудню она придет в госпиталь и спросит главного врача. Стрелецкая допила чай, поднялась и уже в шубке, у двери, еще раз повинилась за поздний визит — на этот раз перед Анной. Аня ответила, что гостям в этом доме рады, а часы у войны все равно никто не спрашивает. Мы послушали, как простучали по наружной лестнице ее каблуки, и я задвинул крюк.

— Вот, значит, как, — сказала Аня.

Больше пока она ничего не сказала.

Но когда погасили лампу. Аня улеглась, выдержала паузу как раз такой длины, чтобы я поверил в тишину, и спросила:

— Так кто эта девушка?

— Я же представил. Журналистка. Стрелецкая, «Русское слово».

— Вадим.

— Что — Вадим?

— В каких вы с ней отношениях?

Я вздохнул и стал рассказывать. Ехали одним поездом от самого Петербурга. На глухой станции она пошла собирать, как она выражается, фактуру, и собрала ее в полной мере — то есть Стрелецкую украли. Обыкновенно украли, как чемодан: увезли на заимку, а там связали и посадили в погреб. Продали бы потом, обколов наркотиками, в веселый дом, в харбинский или куда похуже, на этот товар тут спрос. Мы с офицерами из соседних купе пошли по следу и отбили. Это раз. А второй раз она у переправы снимала своим «Кодаком» артиллерию под табличкой «съемка воспрещена», и жандармский ротмистр совсем уже собрался оформить ее как японскую шпионку, по законам военного времени. Оттуда я ее тоже вытащил. Каким способом — отдельная история, к делу не относится.

— И все?

— И все.

— Она красивая, — сказала Аня задумчиво.

— Не заметил.

— Конечно. Месяц ехал с ней в одном поезде, дважды спасал и не заметил. Ты у меня очень наблюдательный.

Аня повернулась на бок. В темноте я не видел ее лица, но улыбку слышал по голосу.

— И что же, она тебя никак не отблагодарила за спасение?

— Ты о чем?

— Ну как о чем.

Ее голос сделался нарочито невинным.

— Как женщины благодарят прекрасного рыцаря на белом коне. Из погреба вынул, от каторги избавил. Неужели даже не поцеловала?

— Представь себе, ничего не было, — сказал я, и вышло раздраженнее, чем мне хотелось.

Аня засмеялась и придвинулась.

— Иди ко мне, — сказала она. — Я тебя отблагодарю. За то, что ты такой… не подберу слова. Невозмутимый, что ли. Или нерешительный.

Я хотел спросить, которое из двух слов она все-таки выбирает, но спрашивать стало некогда.

Утром я первым делом сел за перечень посуды и припасов для лаборатории, который обещал Сазонову. Банки, спиртовки, фильтровальная бумага, вата, сахар, желатин, ланолин — лист вышел длинный, и я заранее видел, как Гуров будет читать его и поднимать брови на каждой строке. Ну да это уже забота Сазонова, он обещал казну — пусть и воюет.

Аня пришла со мной: раз к полудню явится Стрелецкая, сидеть дома ей не имело смысла. Шли вдвоем, по морозу, мимо еще закрытых лавок, и Аня дышала холодом с явным удовольствием — засиделась дома за эти недели. Правой рукой она держала меня под локоть, крепко и не задумываясь, и я отметил это про себя как врач: еще месяц назад такая мелочь была бы для этой руки событием.