Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 46

Сазонов перевел взгляд на часы, потом в окно, потом на меня.

— Пойдемте, — сказал он. — Все равно этот день уже пропал для бумаг… то есть для самого важного в работе врача.

Шли молча. У ворот Унтер увязался было за нами, но Сазонов глянул на него поверх очков, и пес отстал, как отстает нижний чин, сообразивший, что начальство идет не в духе.

Дома Аня открыла нам сама и приходу главного врача не удивилась, или не показала виду. Усадить его пить чай она успела раньше, чем он снял шинель, и Сазонов, к моему удивлению, не отказался: сидел в нашей комнате, держал блюдце на растопыренных пальцах, хвалил варенье и расспрашивал Аню про руку. Аня отвечала точно, как отвечают врачу: сгибание полное, сила растет, шов не беспокоит. Про то, чем ее лечили, Сазонов не спросил ни слова.

— Ну-с, — сказал он, допив. — Показывайте ваше хозяйство.

Хозяйство было через площадку. Семен открыл, увидел, кто пришел, догадался, что какой-то большой начальник, и вытянулся.

— Вольно, — буркнул Сазонов и вошел.

Вторая квартира давно перестала быть квартирой. Вдоль стен стояли полки, на полках рядами — банки, и в каждой под сизо-зеленым войлоком плесени стоял прозрачный, чуть желтоватый бульон. У печи висел градусник, при нем на бечевке тетрадь. Пахло теплом, плесенью и мясным отваром — запах, к которому я привык настолько, что перестал его замечать.

Сазонов прошел вдоль полок медленно, заложив руки за спину, как проходил по палатам. У одной банки остановился, наклонился, посмотрел сквозь очки на войлок и белую кайму по его краю. Трогать ничего не стал.

— Температуру как держите? — спросил он у Семена.

— По градуснику, ваше высокоблагородие. Печь топлю в четыре руки с хозяйкой, замеры пишу утром и вечером, вот тетрадь. Собьется тепло — плесень растет худо, а то и чужая садится. Тогда банку вон.

— Часто — вон?

— Поначалу через одну шло. Теперь редко.

Сазонов взял тетрадь, полистал столбики цифр, посмотрел дату на первой странице и положил на место.

— Так, — сказал он. — Стало быть, аптека у вас тут. Через улицу от госпиталя, в наемной квартире, при одном служителе и вашей супруге.

Он повернулся ко мне.

— А если пожар? А если ваш Семен сляжет? А если хозяин дома надумает пустить сюда других жильцов?

— Тогда госпиталь останется без лекарства, которого у него официально и нет. Поэтому я вас сюда и привел, Глеб Ермолаевич. Мне это хозяйство прятать надоело. Ему тесно.

Сазонов еще раз обвел глазами полки. Банок было много.

— Слушайте решение, — сказал он. — Мазь я разрешаю. В вашем отделении, открыто, с сего дня. По каждому случаю — запись: что за больной, что за рана, какая партия, что вышло. Не для меня запись — для того самого совета, который требует данных. Требует — представим. Припасы для этого заведения — посуду, ланолин, что там еще надобно — будет закупать госпиталь; составьте перечень, я проведу его через Гурова, и не завидую тому, кто спросит меня, зачем гнойному отделению столько банок. Дальше поглядим: пойдет дело — расширим, комнату при госпитале найду. Это первое.

Он поднял палец.

— Второе. Колоть — запрещаю. Наотрез, без обсуждений. Не потому, что не верю: я видел Анну Николаевну. А потому, что вижу дальше вашего. Мазь есть мазь: не поможет — никто не спросит. А теперь представьте, что вы ввели ваш фильтрат под кожу солдату и солдат умер. От чего угодно — от раны, от сердца, просто потому, что война. Что будет? Дознание. И в бумагах дознания появится: смерть последовала за впрыскиванием средства, в фармакопее не значащегося, изготовленного врачом на дому из плесени. Все. Конец. Не вам одному — лекарству конец, на годы. Одна смерть — и вы своими руками похороните то единственное, что может спасать тысячи. Вы этого хотите?

— Нет.

— И я нет. Потому — мазь. Терпение, записи, цифры. Когда цифр наберется столько, что от них нельзя будет отмахнуться, тогда и поговорим о впрыскиваниях — и не мы с вами вдвоем, а комиссия, с протоколом. Наука, Вадим Александрович, дама неспешная, зато у нее хорошая память. И третье. Садитесь и пишите документ. О методе, о микробном антагонизме этом вашем, о мази — все, с самого начала, по-ученому, но так, чтобы понял и госпитальный врач, а не только профессор. Начнем с малого, а бумага пусть лежит и ждет своего часа. Бумаги, знаете ли, иногда дожидаются.

Он кивнул Семену, кивнул банкам — именно банкам, я не оговорился, — и пошел к двери. На площадке остановился.

— Анне Николаевне скажите, что варенье отменное.

Вечером мы ужинали втроем с Семеном. Так сказать, совместили ужин с рабочим совещанием. Я позволил себе подвести итог дня вслух: мазь разрешена, припасы за казной, перечень я напишу завтра. Семен выслушал и высказался в том смысле, что банки казенные — это хорошо, а то Ковалев за посуду дерет свои пять процентов без всякой совести.

После ужина Семен ушел к себе, Аня убирала со стола, а я сидел и думал, что день, в сущности, вышел неплохой. Даже хороший вышел день: за один разговор лекарство сделало шаг, какого не сделало за полгода. Скоро можно было ложиться.

В дверь постучали.

Мы переглянулись. Никого не ждали: Семен стучит иначе, Пелагея Фоминична приходит утром, а для гостей время позднее. Я взял кольт из ящика стола, подошел к двери сбоку и спросил, кто.

— Вадим Дмитриев здесь живет? — спросил из-за двери женский голос, и голос этот я узнал раньше, чем успел удивиться.

Я откинул крюк и открыл.

На пороге, в свете кухонной лампы, стояла Ольга Стрелецкая — собственной персоной, в дорожной шубке, со знакомым фотографическим аппаратом на ремне через плечо. Та самая Стрелецкая, специальный корреспондент «Русского слова», которую по дороге из Петербурга я дважды вытаскивал из таких историй, что вспоминать не хочется.

За моей спиной стояла Аня. Я не видел ее лица, но мне и не нужно было его видеть, чтобы знать: глаза у нее сейчас большие и совершенно круглые.

* * *

Глава 19

Секунду или две никто не двигался. С площадки тянуло морозом, а я стоял с кольтом в опущенной руке и соображал, что мне теперь со всем этим делать.

По всем понятиям выходило черт знает что. Молодая незамужняя особа является вечером на квартиру к мужчине, одна, без записки, без предупреждения. В Петербурге за такое перестают принимать в приличных домах, а маменьки при встрече переводят дочерей на другую сторону улицы. Но это в Петербурге и с приличными особами. А тут стояла Стрелецкая, в шубке, в знакомой каракулевой шапочке, присыпанной снегом, и прикладывать к ней правила было занятием безнадежным. Она всегда была немного сумасшедшей, причем «немного» — это я сильно смягчаю.

Стрелецкая между тем посмотрела мимо меня, увидела Анну, и ее лицо изменилось. Соображала она быстро… хотя чего тут соображать-то.

Я убрал кольт за спину и взял себя в руки.

— Позвольте вас представить друг другу. Моя жена, Анна. А это Ольга Стрелецкая, корреспондент «Русского слова». Мы познакомились по дороге из Петербурга.

— Очень приятно, — сказала Аня. Сказано это было безукоризненно вежливо и безукоризненно холодно.

— Я не знала, что вы женаты, Вадим Александрович. — Стрелецкая переступила с ноги на ногу. Снег с ее ботинок таял на пороге. — Я только сегодня вечером нашла вас и сразу по делу пришла, о работе поговорить. Но теперь вижу, что явилась совсем не вовремя. Простите великодушно. Я пойду.

И она в самом деле повернулась к лестнице.

— Нет, постойте, — сказала Аня из-за моего плеча. — Куда вы пойдете на ночь глядя, по морозу. Проходите, пожалуйста. Самовар еще горячий.

Стрелецкая обернулась, посмотрела на нее, потом на меня. Поблагодарила и вошла, и по тому, как она снимала шубку и как садилась к столу, было видно, что ей не по себе. Я эту женщину видел в погребе со связанными руками и перед жандармским ротмистром, который обещал ей военно-полевой суд, и оба раза она держалась спокойнее, чем сейчас, за чаем у моей законной жены.