Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 43

И еще наказ был, строгий: огня в мертвецкой не жечь. Вовсе. Доктора будут господина ротмистра студить особым зельем, чтоб на ощупь холодный был, как положено покойнику, а зелье это от огня вспыхивает — от свечки, говорят, через полсарая. Я и лампу убрал от греха, и спички из сторожки подальше сунул. Курить хочется — выхожу за угол, к саням. Вот какая теперь у меня служба: при покойниках — и без огня, при секретах — и без разговоров.

Утром, еще затемно, пока никого нет, я пришел очень рано, гляжу — идет ко мне первый покойник. Своими ногами идет. Офицер, по жандармской части, молодой, шинель добрая. Вошел, огляделся и носом повел. А чего носом водить, у меня в сарае трое настоящих лежат, отправки ждут, мороз морозом, а дух все одно стоит, казенный, мертвецкий. Привыкнуть надо. Я четвертый год привыкаю.

Дело он мне обсказал коротко, точнее, повторил то, что я уже слышал от Сазонова: ляжет среди тел, будто тоже покойник, а как придет тот самый проверщик — он господина ротмистра быстренько зельем побрызгает, лицо и руки, чтоб захолодели. На то ему минута нужна. Стало быть, моя забота — проверщика у дверей на ту минуту придержать. Разговором, еще чем-то… как сумею! Это, говорю, сделаем.

Место он себе выбрал с краю, подальше, на лавке, рогожу постелил, лег. Полежал, полежал — скучно ему. Сел, достал колоду карт и давай сам с собой раскладывать, на ящике-то. Я как увидел — аж крякнул. Не годится, говорю, ваше благородие. Вы уж лежите, как положено. А ну как принесут кого настоящего? Санитары с покойником войдут, а тут промеж покойных покойников покойник не покойный сидит и в карты играет. Я упредить могу не поспеть. Что тогда люди подумают? Люди подумают такое, что нам с вами обоим от стыда хоть в покойники настоящие подавайся.

Он нахмурился, но карты убрал и лег. Понимаю его, чего уж. Лежать среди мертвых — это не всякий сдюжит, тут закалка нужна. У меня закалка есть, а у него вся служба, видать, по чистой части шла, по бумагам да по допросам.

Скоро и самого господина ротмистра принесли. Ерохин с Капустиным доставили, степенно, в ногу, все честь по чести — со стороны поглядеть, до слез жалостно. Уложили его простыней прикрыли, покивали мне и ушли. А ротмистр выждал минуту, простыню с лица сдвинул, огляделся и говорит: н-да, апартаменты. И спрашивает: а что, любезный, соседи у меня смирные? Смирнее, отвечаю, не бывает. Ну и слава богу, говорит, хоть отдохну от разговоров.

Это он так думал, что отдохнет. Вдвоем-то им веселее стало, чем поодиночке. Лежат и шепчутся, я к дверям подходил — шу-шу-шу да шу-шу-шу, а что шепчут, не разобрать. Обидно даже: в кои-то веки покойники у меня разговорчивые попались, а послушать нечего. Потом затихли. Не иначе, в карты сговорились на после, когда все кончится.

Потом случилось у меня самое страшное. Слышу — несут. Настоящего несут, из терапии: там солдатик с утра помирал, грудной, мне про него еще утром сказали — жди, Никанор, к обеду гостя. Я про него за всеми государственными делами и позабыл. Санитары чужие, терапевтические, не Ерохин с Капустиным. Я в сарай сунулся упредить — а уже поздно, они за мной следом на крыльцо. Только и успел, что кашлянуть в дверях три раза, громко, будто грудь у меня заложило. Вносят. Я мимо своих-то и глянуть боюсь, веду их, показываю, куда класть, а сам спиной чую: вот сейчас который-нибудь присмотрится… Обошлось. Лежат оба мои голубчика смирно, не дышат, лучше настоящих. Положили солдатика, сняли шапки, постояли и ушли. Я на крыльцо вышел. Вот тебе и работа нехитрая. За четыре года я в своем сарае ни разу не пугался, а тут за один день страху натерпишься. И ведь никому не расскажешь, вот что обидно. Такую историю — и никому.

А под вечер, только смеркаться начало, — идет. Я его сперва и не признал за того самого. Китаец, наш же, госпитальный, из санитаров: дрова возил, полы в терапии мыл, тихий такой, кланяется всем. Я, грешным делом, думал — придет кто чужой, страшный, с косой рожей, а этот… Вот тебе и тихий. Вот кто, стало быть, у злодеев на посылках. Никогда бы не подумал. Хотя, с другой стороны, на такое дело крикливого и не пошлют.

Ну, думаю, Никанор, начинается твоя государственная служба. И говорю ему громко, во весь голос, чтоб в сарае каждое слово слыхать было:

— Тебе чего тут⁈ К мертвецкой не положено! Ходят и ходят, а мне отвечай!

Он кланяется и тихо так: посмотреть ему надо на офицера, что помер. На ротмистра. Люди, говорит, болтают — нехорошо он помер. Здоровый был — и помер. Так, говорит, люди сами не умирают. Так дух убивает.

— Какой еще дух?

— Плохой дух. Лигуй. — И слово это у него так вышло, что у меня, веришь ли, по спине холодок. — Кто сам плохо умер, злой остался, ходит. Теперь людей берет. Если он офицера взял — на шее пальцы видно. Дух пальцами берет. — И показывает на своей шее, где смотреть. — Моя посмотрит. Если пальцы есть — совсем плохо. Лигуй отсюда не уйдет, еще возьмет. Твоя первый возьмет, Никанор. Твоя всегда с мертвыми. Если лигуй — бежать отсюда надо.

Складно поет, ирод окаянный. И ведь как придумано: не пусти его — выходит, я духа привожу или прячу чего. А пусти — он свое высмотрит. Я виду не подаю, стою, скребу в затылке, будто сомневаюсь.

— Не положено, — говорю. — Мне за это знаешь что будет?

Он руку в рукав — и сует мне рубль. Целый рубль, бумажкой. Я аж растерялся. Мне ведь как наказано было: даром не пускать. Даром, сказано, сторожа не пускают, даровому сторожу веры нет, а вот за полтинник — самое верное дело, за полтинник сторож всю Расею пропустит и не поморщится. Умный человек наказывал, понимает нашего брата. А этот — рубль. Выходит, у злодеев на меня цена выше казенной. Ну, думаю, не назад же отдавать, назад отдам — еще заподозрит чего. Взял. Служба службой, а рубль рублем, и притом какая же это взятка, когда по приказу.

— Ладно, — говорю, — только живо у меня. И чтоб руками ничего не трогать.

Я, как вышел во двор, дверь на ключ запер. И теперь вожусь с тем замком, туда ключ, сюда ключ, ругаюсь на него в полный голос — минуту вожусь, как уговорено, а сам слушаю. И слышу: за дверью склянка тихонько звякнула, раз и другой. Стало быть, поспевает наш жандарм со своим зельем. Я еще для верности ключ уронил, поднял, обтер об полу — и отпер.

В сарае сумерки, оконце под потолком серенькое, — в самый раз, чтоб видно, да не разглядно. Дух стоит крепкий, докторский, аптечный. Китаец носом повел, а я ему сразу:

— Доктора набрызгали. Боялись — зараза, вот и прыскали ученым составом. Теперь дыши тут.

Он покивал, вроде принял. Подошел к ротмистру — я простыню с лица и с груди отвернул, сам, чтоб он лишнего не откидывал. Лежит наш ротмистр как картинка: лицо серое, спокойное. Как они это делают, знать не хочу, а только я, хоть и в курсе всего дела, на секунду сам засомневался. Китаец наклонился, шею оглядел с одного боку, с другого — внимательно глядел, всерьез, следов ищет. Нет следов. Потом, будто ненароком поправляя простыню, легонько тронул пальцами щеку. Скользнул и убрал. Ага, думаю, вот они, твои пальцы-то. Вот кто у нас дух.

А я, чтоб ему спокойнее было, тоже возьми да тронь ротмистра за щеку — по-хозяйски, как свое добро показывают. И веришь ли — сам обмер. Ледяная щека. Не холодная — ледяная, как есть покойницкая. Сильное у докторов зелье, ничего не скажешь.

— Видал? — говорю. — Холодный весь. Какой тебе тут дух. Сердце у него лопнуло, доктора сказывали. Жила такая в груди есть, возле сердца, она и затворилась.

Китаец распрямился, и вижу я по нему — отпустило его. Плечи опустились, лицо разгладилось.

— Нет пальцев, — говорит. — Не лигуй. Хорошо. Лигуй — совсем плохо было бы. А так — сердце. Сердце бывает.

— Вот и я говорю: бывает. Иди, иди с богом. И не болтай, что я пускал, а то мне за твой рубль знаешь что будет.

Он поклонился и пошел. Я на крыльце постоял, поглядел ему вслед: идет через двор не оглядываясь, походочка смирная, спина смирная. Тихий. У, ирод.

Постоял, рубль в кулаке подержал. Занятная штука выходит: он мне рубль дал, чтоб я его к обману пропустил, а обманул-то его я. Кто из нас, спрашивается, кого купил? По всему выходит — я его, да еще и с прибытком. Такой торговли у меня еще не бывало.