Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 42

В дверь стукнули, и вошли те самые двое — с носилками, сложенными по-походному. Оба в возрасте, за сорок, с лицами серьезными и спокойными, какие бывают у людей, которые давно перестали чему-то удивляться. Первый, пошире в плечах, с сивыми усами, поставил носилки у стола и разложил их основательно, без спешки, как раскладывают инструмент.

— Ерохин и Капустин, — сказал Сазонов. — Забирайте, братцы. И чтобы все как на настоящих похоронах.

— Не сумлевайтесь, ваше благородие. — Ерохин огладил усы и посмотрел на Мельникова с полным уважением. — Доставим в лучшем виде. Не первый год носим.

— Носите-то вы не первый год, — сказал Мельников, слезая со стола, — да носили все больше тех, кому уже без разницы. А мне разница есть. Главное — не уроните.

— Никак невозможно, — степенно сказал Капустин. — У нас за всю службу еще ни один не жаловался.

Мельников посмотрел на него, что-то пробурчал и повернулся к нам.

— Ну что, господа. Спасибо за лечение и за отпевание. Даст бог — свидимся.

— Свидимся, — пообещал Сазонов.

Мельников лег на носилки. Повозился, устраивая раненую руку, потом сам взял простыню и накрылся с головой, аккуратно, как накрываются одеялом. Из-под простыни высунулась здоровая рука и коротко махнула нам всем: прощайте, господа, не поминайте лихом.

— Пошли, — сказал Ерохин.

Они подняли носилки и вынесли его вон — без натуги, шагом в ногу, чуть склонив головы, как и положено нести покойного офицера. По коридору навстречу им уже жались к стенке сестры, и одна крестилась. Театр начался.

В коридоре чистой хирургии меня перехватила сестра из тамошних, совсем молодая, с красными глазами.

— Вадим Александрович, простите… Правда, что заразное? Говорят, вас затем и звали. Мы же все к нему подходили, чай носили…

— Неправда, — сказал я. — Никакой заразы. Сердце. Сосуд закрылся сгустком, такое бывает и с самыми крепкими, особенно после ранений и долгого лежания. Подходите к кому хотите и чай носите смело.

Она перекрестилась, и мне на секунду стало совестно: единственной правдой во всем сказанном было то, что чай носить безопасно.

Я вернулся к себе. Слух меня обогнал: об этом можно было догадаться от самой двери.

— … а я говорю — неспроста, — доносился оттуда голос немолодого санитара Пантелеева, который топил печи и знал все раньше всех. — Здоровый офицер, утром чай пил, вечером анекдоты рассказывал — и на тебе, к утру готов. Так не бывает, чтобы просто. Это ему китайцы устроили.

— Как это — устроили? — спрашивал молодой стрелок с подвязанной ногой. — Он же в палате лежал, кто к нему подойдет?

— А им подходить не надо. — Пантелеев понизил голос, но так, чтобы слышали все. — У них колдуны на это есть. Ротмистр-то хунхузов вешал, сам рассказывал, цельную шайку извел. А у хунхузов главари знаешь какие? Они колдунам платят. Колдун бумажку напишет, сожжет, пепел по ветру пустит — и все, ходи потом оглядывайся. Я в китайском походе такое видел. У нас в роте унтер был, Селезнев, фанзу ихнюю запалил с божницей. Здоровей меня был мужик. Через две недели высох весь, как лучина, и помер, и доктора ничего не нашли. Ничего! Вот как теперь.

— Скажешь тоже…

— А сопки здешние? — сказал с ближней койки бородатый стрелок с перевязанной кистью. — Про сопки спроси кого хочешь. У нас обозные ночью огни видели, синие, идут цепочкой, а подойдешь — никого, и следов нет. А лисы тутошние? Старики говорят, лиса здешняя может человеком обернуться. Идет тебе навстречу барышня, личико беленькое, а ты гляди, что под подолом: коли хвост — беги и не оглядывайся.

— Под подол, значит, глядеть, — сказал кто-то. — Удобная у тебя, дядя, наука.

Вокруг засмеялись, но не все: половина слушала серьезно. Пантелеев переждал смех и продолжил:

— Смейтесь, смейтесь. А у нас в деревне мельник помер, так его потом у запруды видели. Трое видели, порознь. Стоит и на воду смотрит. Пока попа не привели да могилу не поправили — ходил.

Я прошел мимо, не вмешиваясь. Вмешиваться тут было незачем: ничего вредного для дела в этих разговорах не имелось, скорее наоборот. Чем гуще туман вокруг этой смерти, тем меньше в нем видно то, что видеть никому не следует. Пусть будет колдун. Колдун меня устраивал совершенно.

В перевязочной сестры сворачивали бинты, и Зимина, не поднимая глаз от работы, сказала другой сестре вполголоса:

— Жалко ротмистра. Я его в коридоре видела, когда к старшей ходила. Поклонился, посторонился, пошутил что-то… Красивый был. И держался хорошо.

— Все они держатся, пока держатся, — сказала вторая и вздохнула. — Царствие небесное.

Я взял из шкафа то, за чем пришел, и вышел, не встревая и в этот разговор.

В ординаторской меня ждал Гольдин — с тем же лицом, что утром, только теперь в нем было больше любопытства, чем ужаса.

— Ну что там, Вадим Александрович? Вы смотрели?

— Смотрел. — Я сел и придвинул недописанный скорбный лист. — Закупорка легочной артерии. Картина ясная: после ранения в венах стоял сгусток, человек залежался, потом стал ходить, собираться к выписке — сгусток оторвался и закрыл артерию. Смерть в несколько минут, среди полного здоровья. Оттого и накануне анекдоты, а к утру готов. Заразы никакой, можете успокоить своих.

— Закупорка… — Гольдин повторил это слово с уважением, как повторяют диагноз, до которого сам не додумался. — Я про такое читал, но видеть не приходилось.

— И не торопитесь. Ничего интересного: смотреть не на что, сделать ничего нельзя. Самая бесполезная для врача смерть из всех существующих.

Он покивал и ушел к своим перевязкам, унося готовое объяснение, а я остался при мысли, что мое вранье постепенно делается все чище. К вечеру про закупорку в госпитале не помнил уже никто: у смерти ротмистра Мельникова отросли когти, хвост и китайский колдун в придачу. Для дела это было только к лучшему. А панихиду по живому человеку я как-нибудь переживу — в моей практике случались грехи и потяжелее.

* * *

Меня, Никанора Дудкина, за пятьдесят лет жизни куда только не заносило, а вот в хранители государственных секретов — первый раз. И скажу сразу: служба эта тяжелая. Не тем тяжелая, что делать много, а тем, что рассказать никому нельзя. Распирает, а нельзя. Вот я сам себе и рассказываю, пока хожу да пока сижу. Сам себе можно, сам себя не выдашь.

Служба у меня, если кто не знает, такая: состою я сторожем при госпитальной мертвецкой. Сарай в дальнем углу двора, при нем сторожка, при сторожке я. Принять, записать, уложить, посчитать, сани дождаться, сдать под расписку — вот и вся наука. Народ нашей должности пугается, а зря: покойник — жилец тихий, не стонет, не просит, не ругается. За четыре года я от своих постояльцев худого слова не слыхал. От живых — другое дело, от живых я слыхал всякое.

А началось с того, что их благородие главный врач Сазонов меня к себе потребовал. Прибегает посыльный: Дудкин, к главному, живо. У меня душа в пятки. Думаю: узнал. Про то, как меня в запрошлом месяце околоточный по пьяному делу в участок забрал. Дело-то пустяковое, ну, пел я на улице, ну, не тем голосом, посидел до утра и вышел, — а начальству такое знать незачем. Иду через двор и уже наперед слышу, как он мне скажет: ступай, Никанор, от нас, ты нам больше не нужен, мертвых сторожить мы найдем кого помоложе и потрезвее, работа нехитрая, еще ни один не убегал. И ведь правду скажет, обидно возразить нечего.

А вышло-то совсем другое! А он дверь закрыл, посадил меня, самолично, и говорит: слушай, Дудкин, внимательно, дело государственной важности. Так и сказал — государственной. Я весь выпрямился. Пятьдесят лет прожил, при мертвецкой четвертый год состою, и на тебе — государственная важность, и вся она теперь через меня. Знал бы я наперед, что такое предстоит, я бы полгода не пил. Ну, полгода это, пожалуй, чересчур, чего зря обещать. А месяца два — точно. Хотя не очень.

А дело вот какое. Есть у нас в госпитале господин офицер, ротмистр. И задумали его злые люди убить. Кто задумал — мне знать не положено, да я и не спрашивал: меньше знаешь — крепче спишь, а при моей должности сон дорог. Убить его наши, понятно, не дадут. А сделают хитрее: будто уже убили. Помрет он для всех, снесут его ко мне в мертвецкую, полежит он у меня среди настоящих, а потом его тихонько увезут, и поминай как звали. Злодеи же пришлют человека проверить — взаправду помер или нет. И вот тут вся моя государственная служба и начинается: чужого этого человека я должен встретить, поговорить с ним по-хорошему, поводить, где надо — придержать, и сделать так, чтобы он ушел довольный и ничего не понял. Справишься, спрашивает Сазонов. Справлюсь, говорю, ваше благородие. Все старание приложу. А про себя думаю: да я такое каждую субботу справляю, когда жене объясняю, где был. Тут главное — самому себе верить, тогда и другие поверят.