Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 38

Потом гример обновил мой грим.

— К жене в таком виде, — сказал я. — Да уж.

— Жена узнает, — утешил гример. — Наверное.

К дому меня подвезли с дальнего конца, и остаток пути я прошел пешком. В лавке Ковалева было темно, но на условный стук — два и один — за дверью почти сразу зашаркало, звякнул засов. Ковалев стоял на пороге со свечой, в накинутом полушубке, и смотрел на меня без всякого удивления, будто ряженые ходят к нему каждую ночь. Все правильно, предупредили.

— Сюда, — сказал он.

Провел меня между прилавками, мимо ящиков с гвоздями, отпер заднюю дверь во двор и посветил на крыльцо.

Наверху, в кухонном окне, горел свет. Анна открыла, и я увидел, как она отступила на полшага и взялась свободной рукой за косяк. Длилось это секунду.

— Вадим, — сказала она, пропуская меня. — Объясни, почему ты так выглядишь.

— Ты меня узнала!

— Еще бы!

За столом, при занавесках, я рассказал ей то, что можно было рассказать. Что японцы прислали человека посмотреть на меня. Что видеть он должен не меня, и поэтому несколько дней по улице между госпиталем и домом будет ходить другой человек, загримированный под меня. Что вечерами этот человек будет подниматься сюда, а ночевать у Семена на кухне. И что сам я эти ночи проведу в госпитале, в месте, о котором лучше не спрашивать.

Анна выслушала до конца.

— Да уж, — сказала она. — Ничего не скажешь. Другая жена заплакала бы.

— А ты?

— А я спрошу, чем его кормить. Твоего заместителя.

— Чем меня. Он человек служилый, неприхотливый. Семен что-нибудь приготовит.

— Хорошо. Приходит, короткий разговор, и я отправлю его к Семену. Пелагею буду отпускать раньше, до его прихода, ей на это смотреть, разумеется, незачем. Еще какие-то указания?

— Есть одно. Если с рукой что-нибудь, или с тобой, Семена в госпиталь, за Гольдиным. Он придет. Потом ему как-нибудь что-то объясним, но это уже не твоя забота.

— С рукой ничего не будет, — она согнула и разогнула пальцы, показывая. — Иди уж к своему Семену, рассказывай.

Семен открыл на стук сразу. Ряженого меня он рассматривал секунды три и будто даже не удивился.

— Слушаю, Вадим Александрович.

Я зашел и объяснил и ему: несколько ночей на его кухне будет спать человек. Тот самый, который вечерами будет приходить в дом под видом меня. Спрашивать его ни о чем не нужно, помогать, если попросит, наоборот, нужно, и говорить об этом не нужно ни с кем и никогда.

— Понял, — сказал Семен. Помолчал и прибавил единственное, что счел важным:

— Тюфяк у меня есть. Постелю за плитой, там теплее.

На том военный совет в нашем доме и кончился. Я смыл грим. Анна долго не спала рядом — я слышал по дыханию, но ни о чем больше не спросила.

Утром я ушел на службу как всегда, со своим лицом и обычной дорогой, и день отслужил обычный: обход, две операции, перевязки и прочее. А в седьмом часу, перед уходом, зашел к Сазонову.

— Был у меня утром ваш подполковник, — сказал он. — Просил содействия и велел не задавать вопросов. Я и не задаю. Хотя вопросов у меня, Вадим Александрович, накопилось уже на отдельную тетрадь.

Он выдвинул ящик и положил на стол ключ, длинный, амбарный.

— Подвал под пятым пакгаузом, за штабелем тары. Сухой, крысы есть, но умеренно. Топить там нечем и незачем — дыма из подвала мне только не хватало. Тюфяк и одеяла я распорядился снести туда с цейхгауза, под видом переборки имущества.

— Спасибо, Глеб Ермолаевич.

— Не за что.

Он посмотрел в сторону и добавил.

— Доктор, ночующий в подвале собственного госпиталя. Двадцать лет назад я бы сказал, что такого не бывает. Идите. И если вас там кто-нибудь застанет, вы проверяете санитарное состояние подвальных помещений. По моему распоряжению.

— Крыс считаю.

— Вот-вот. Их у меня еще никто не считал, давно пора.

Подвал под пятым пакгаузом оказался лучше, чем я ждал. Сводчатый, кирпичный, сухой, достаточно теплый, с отдушиной под потолком; вдоль стен — штабеля пустых ящиков, посередине расчищено. Тюфяк с одеялами лежал здесь же, рядом стояла табуретка. Я прилепил свечу на ящик, и при ней подвал стал почти жилым. Почти.

Через несколько минут пришел Лазарев. С моим лицом для меня он выглядел жутковато.

— Вечер добрый, Вадим Александрович. Ну что, меняемся?

Мы поменялись. Он надел мою шинель. Доктор Дмитриев пошел домой. А я остался сидеть на ящиках в подвале, и это было одно из самых диких ощущений в моей жизни, а она на такие в последнее время не скупилась.

Ночь прошла сносно. Крысы шуршали за штабелем деликатно, по-соседски, одеял было в достатке, а усталость после операционного дня — лучшее снотворное из всех, что я знаю. Засыпая, я подумал, что женатый человек, ординатор и заведующий отделением ночует в подвале на казенных ящиках, как бродяга под мостом. Додумать мысль до конца я не успел — уснул.

Утром я выждал, пока Лазарев спустится, и поднялся наверх уже собой: халат, обход, отделение. День пошел своим ходом, и никто в целом свете, кроме нескольких посвященных, не знал, что доктор, отчитывающий санитара за грязное ведро, ночует под пятым пакгаузом.

Лазареву днем приходилось хуже моего. Я спускался к нему в обед, приносил еду, и мы недолго разговаривали. Сидеть целый день в холодном подвале, не смея выйти, занятие тоскливое, но он не унывал: раскладывал пасьянс на ящике, вырезал ножиком что-то непонятное из деревяшки. Тяжелее всего ему давалось не сидение.

— Курить хочется — сил нет, — признался он. — А нельзя. Вы человек некурящий, от доктора Дмитриева табаком пахнуть не должно.

Гример приезжал к вечеру, оба дня. В контору он входил с парадного, под видом комиссионера по поставке клеенки, сидел у Сазонова ради приличия десять минут, а потом с черной лестницы спускался в подвал и перебирал Лазареву лицо заново: подклеивал, подкрашивал, ворчал, что в таком холоде у него не грим, а страдание. Возни выходило на полчаса, и после его ухода Лазарев опять делался мной.

Так прошли два дня и две ночи. На третье утро дверь подвала отворилась без стука, и по ступеням, пригнувшись под притолокой, спустился Ракитин.

— Сидите, — сказал он. — Новости. Вчера вечером все состоялось.

Я сел. Ракитин остался стоять, спиной к штабелю.

— Вчера вечером «кореец» вышел из меблированных комнат и пошел на Пристань. Встал у мелочной лавки на вашей улице, будто разглядывал товар в окне. Когда Лазарев шел мимо, «кореец» двинулся навстречу и разминулся с ним вплотную. Смотрел в лицо, тщательно. А свое лицо прикрывал: воротник поднят, рука в перчатке у рта. Разминулся, дошел до угла и там оглянулся один раз, вслед. Мои люди вели обоих. Никто из людей Чжао за все три дня к «доктору» не подходил и рядом не показывался.

— А дальше? — спросил я.

— Дальше было самое интересное. От Пристани он пошел в Фуцзядянь и в чайной на углу встретился с кем бы вы думали — с господином Ли. Коротко, на пару слов. О чем говорили, мы не слышали и слышать не могли. А сегодня утром Ким Сын Хо, корейский подданный, взял место в поезде на юг и выехал из Харбина со всем багажом. Из меблированных комнат выписался совсем. Едет, надо полагать, домой, к своим, докладывать.

— И что он доложит?

— Скоро узнаем. Но по всему пока выходит: обознались, не тот. Возвращаетесь к обыкновенной жизни. Живете, служите, ходите своей дорогой. И ждите. Теперь уже, я думаю, недолго.

Вечером я впервые за трое суток поднялся по своей лестнице. Пелагея Фоминична уже ушла, Анна встретила меня и оглядела с головы до ног, придирчиво, как принимают работу.

— Похож, — сказала она. — Наверное, мне вернули настоящего. Удивительно.

— Это я, честное слово!

— Надеюсь на это.

Два дня прошли спокойно, и я почти успел поверить в обыкновенную жизнь. На третий, в сумерках, когда я шел со службы домой, на улице меня встретил Черепанов.