Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 37

Полковник Горгопа приехал через час. Оглядел меня, узнал и хмыкнул.

— Хорош. Встретил бы на улице — прошел бы мимо.

Он сел, придвинул стакан.

— Ну, Андрей Платонович, рассказывайте.

Ракитин рассказал. Комиссионер Ким Сын Хо, кореец, женьшень и панты для аптечных домов Сеула, несколько дней в Харбине, торгует мало, ходит много, прошел вдоль госпитального забора и стоял против ворот. А сегодня опознан доктором Дмитриевым. Поручик Каяси, военная жандармерия, Инкоу. Тот, кто дважды общался с Дмитриевым.

Горгопа слушал и мрачнел.

— То есть дважды вы с ним общались… — не то спросил он меня, не то повторил услышанное.

— Тот. Дважды. В поезде и на квартире.

— И, стало быть, загадочного немецкого профессора он видел вот с этого расстояния. — Горгопа показал руками. — Так. Прекрасно.

— Именно, — сказал Ракитин. — Теперь смотрите, что выходит. Поручика жандармерии не посылают через границу считать эшелоны, для этого есть другие люди. Его послали, потому что нужны его глаза. Он один из немногих, кто видел немецкого доктора вблизи и подолгу. И этот человек… с этими глазами… гуляет по Харбину и будто случайно приходит постоять напротив ворот госпиталя, в котором служит доктор Дмитриев. Другого объяснения у меня нет. Его прислали взглянуть на нашего доктора.

— Сличить, — сказал Горгопа.

— Сличить. Где-то у них что-то сошлось. Профессор появился в Инкоу, Инкоу был сожжен, нашли они доказательства вины немецкого профессора или нет — неизвестно, но что такое совпадение они считают подозрительным, точно. Дмитриев по описанию похож на того немца. И прежде чем поручать доктору Дмитриеву некое серьезное дело, о котором объявил господин Ли, они хотят убедиться, что доктор Дмитриев — это доктор Дмитриев. А не человек, который уже обошелся им очень дорого.

В комнате было тихо. Горгопа мешал ложечкой чай, хотя сахару в него не клал.

— Взять этого Кима нельзя.

— Нельзя. Возьмем его, и будут знать: смотрильщика ни с того, ни с сего взяли. Лучшего подтверждения их догадке не придумаешь. Вся наша работа с Ли пойдет под нож, и Дмитриеву тогда точно придется уезжать.

— Что предлагаете?

— Подменить доктора.

Горгопа перестал мешать чай.

— И как это сделать?

— Гримируем агента. Подходящего роста и сложения, с лицом без особых примет. Каяси на память скорее всего не жалуется, лицо профессора он помнит твердо. Вот пусть и посмотрит на человека, в котором от профессора мало что. Похож — но не более того. Посмотрит, скажет себе: обознались, не тот, пустая тревога, и уедет с этим докладом.

— А если он уже видел настоящего Дмитриева здесь? Ходил же вдоль забора.

— Маловероятно. Его взяли под слежку сразу, и, как выяснилось, правильно сделали. Он пока ходил, так сказать, только на разведку. И если б увидел, сразу бы отправился отсюда, пока не разоблачили.

— Погодите, — сказал я. — Вопрос в том, как смотреть будут. Если он посмотрит на улице, мимоходом, одно. А если рядом окажется Ли? Или Чжао, или кто-то из их людей? Эти знают меня близко, за одним столом ведь сидели. Подмену они увидят в первую же минуту.

— Увидят, — согласился Ракитин. — Это худший случай, и я о нем думал. Возможно и еще хуже: вас вызывают на беседу, в ресторан, а «кореец» сидит за соседним столом и пьет чай. Тогда мы пропали в любом случае. Пошлем ряженого — Ли увидит чужого человека. Пойдете вы — Каяси увидит профессора. Оба конца худые.

— И что тогда?

— Тогда будем как-то ломать встречу. Врач всегда может не прийти: тяжелый больной, дежурство, начальство. Черепанов задержит ответ, вы захвораете, что-нибудь придумаем. Но до этого, я надеюсь, не дойдет.

Ракитин загнул палец.

— Смотр из-за столика для них самих затея опасная. Они наверняка допускают, что у вас память на лица, и вы могли запомнить поручика по Инкоу не хуже, чем он вас. Посадить его в зале — значит показать его вам. Прятать за ширмой — значит посвящать хозяина, половых, прислугу. Лишние глаза, лишние языки. А может, половой там получает жалованье не только от хозяина. Нет. Проще всего, дешевле и безопаснее всего для них посмотреть на доктора на улице, на его всегдашней дороге, между госпиталем и домом. Так они, скорее всего, и сделают. На это и рассчитываем.

Горгопа отодвинул стакан, встал, прошелся по комнате. Половицы скрипели под ним основательно.

— Господи, как все сложно, Андрей Платонович, — сказал он. — Гример, двойник… Тридцать лет служу, а такого спектакля не ставил.

— Других вариантов нет, — ответил Ракитин. — Был бы проще — взял бы проще. И вот что еще, Леонид Яковлевич, чтобы уже не возвращаться. Раз они громоздят такую проверку — гоняют жандармского офицера через границу, держат его в чужом городе, значит, через доктора собираются делать что-то нешуточное. Ради мелочи так не тратятся. Что именно — узнаем, если переживем смотрины.

— Очень утешительно.

Горгопа сел обратно и посмотрел на меня.

— А вы что скажете, доктор? Вам в этом спектакле играть. А то без вас вас женить собрались, так сказать.

Я пожал плечами. Сообщить мне было, в сущности, нечего.

— Скажу, что выбора у меня нет. Взялся за дело — отступать поздно.

— Верно, — подтвердил Ракитин. — За эту твердость мы господина врача ценим и уважаем. Теперь к делу.

А дело выглядело так. Ракитин все уже успел продумать. Несколько дней я не ночую дома. Днем служу как служил, в госпитале меня видят свои. А вот улица между госпиталем и домом на эти дни не моя. По ней утром и вечером ходит другой человек — в моей шинели, моей походкой и почти с моим лицом, насколько его сумеет сделать гример. Ночую я в госпитальном подвале. Сазонова Ракитин берет на себя; больше в госпитале ситуации не знает никто. Агент вечером приходит ко мне домой, а ночует у Семена на кухне. Гример будет обновлять свою работу. И главное — люди Ракитина неотступно смотрят за «корейцем» и за двойником разом. Если кто-то из людей Чжао подойдет к двойнику на улице, у того один приказ: торопиться, как-то прятать лицо. Грубо, примитивно, но лучше грубо, чем никак.

Горгопа кивнул и развел руками.

За агентом и гримером послали сразу. Гример, что неудивительно, оказался тот же, что делал из меня приказчика, при своем лакированном ящике и до неприличия бодрый. Агента звали Лазарев. Лет тридцати, моего роста, моего сложения, лицо обыкновенное, чисто выбритое.

Гример поставил нас рядом у лампы и пошел кругами. Смотрел то на меня, то на Лазарева, наклонял голову, отступал, щурился, как и полагается большому художнику. Потом раскрыл ящик, и началась работа.

Он работал молча и долго. Подтемнил Лазареву брови, что-то сделал с линией волос надо лбом, и лоб стал выше, как у меня. Тон кожи, тени у глаз — у меня лицо было усталое, и эту усталость он переносил на чужое лицо кистью, как переносят рисунок. Время от времени он брал Лазарева за подбородок, поворачивал к свету и сверялся со мной, как сверяются с оригиналом.

— Родинку бы еще, — сказал скучавший Лазарев. — Для верности.

— Никаких родинок, — возмутился гример. — Родинка, шрам, бородавка — это примета. Примету запоминают: у доктора была родинка на левой скуле. А теперь у доктора ее нет, и здравствуйте. Хорошая работа такая, которую нельзя пересказать. Похож, а чем похож — не скажешь. И не похож — а чем, тоже не скажешь.

Через час он отступил, оглядел сделанное и разрешил мне посмотреть.

Смотреть было странно. Передо мной стоял почти тот, кого я видел каждое утро в зеркале: лицо, тени под глазами, мой лоб, мои брови. И это был не я. Что именно чужое — нос, подбородок, посадка глаз, — я определить не мог, как ни вглядывался. Все на месте, а человек другой. Совсем другой.

— Ну? — спросил гример с законной гордостью.

— Если Каяси после этого скажет «не тот» — я первый с ним соглашусь.

— А больше ничего и не нужно, — сказал Ракитин. — Теперь слушайте оба.

Следующие четверть часа он ставил Лазареву задачу. Тот слушал, не переспрашивая.