Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 21

Узнав, в чем дело, она не удивилась, а просто выставила нас всех из комнаты и взялась за работу. Комнату вымели и проветрили. Небольшой стол, накрытый чистой простыней, встал посреди комнаты аналоем. Отец Павел съездил к себе и привез что положено: икону, крест, Евангелие, венцы, свечи. Венцы в его ручищах выглядели игрушечными.

Платья свадебного не было и быть не могло. Было чистое серое платье сестры милосердия, которое Дарья Семеновна добыла у сестер и убрала булавками, потому что Анна за болезнь сильно похудела и платье на ней висело. Она причесала Анну и уложила косу венцом вокруг головы. Перевязанная рука осталась на косынке — тут уж ничего не поделаешь.

Когда меня наконец впустили, Анна сидела на койке, одетая, причесанная, очень бледная, с запавшими щеками, и глаза на этом лице казались вдвое больше прежнего. Увидев меня, она подняла подбородок.

— Только не вздумай говорить, что я плохо выгляжу.

— Ты хорошо выглядишь.

— Врешь. Но правильно делаешь.

Свидетелей собралось четверо: Ракитин, Сазонов, Левицкий и Дарья Семеновна. Левицкий, узнав, зачем его зовут, сначала не поверил, потом просиял и явился в парадном сюртуке, невесть как сохранившемся в его гарнизонном хозяйстве. Больше не звали никого. Комната все равно не вместила бы.

Отец Павел перед началом подошел к Анне.

— Стоять вам весь чин я не дам, — сказал он. — Сидите. Подниметесь, когда я скажу, и ненадолго. Это не поблажка, это мое условие. Упавшая в обморок невеста таинству не помощник.

— Хорошо, — сказала Анна тоном, из которого следовало, что подниматься она собирается чаще, чем ей скажут.

Венчание запомнилось кусками. Свечи, от которых в маленькой комнате быстро потеплело. Голос отца Павла — в этих стенах церковные слова звучали странно. Вопрос о свободном произволении, заданный сначала мне, потом ей, — и ее «имею, честный отче», сказанное слабым голосом, но с такой готовностью, что расчувствовавшийся Левицкий за моей спиной шмыгнул носом. Кольца, привезенные от ювелира за десять минут до начала и пришедшиеся впору. Венцы, которые над нами держали Ракитин и Левицкий, и надо было видеть жандармского подполковника с венцом в вытянутой руке. Сам он, судя по его глазам, сейчас представлял себя со стороны и не очень понимал, как относиться к увиденному.

Анна сидела, как ей велели, а на главных местах вставала. Вокруг аналоя она пошла сама. Я держал ее под здоровую руку и чувствовал, чего ей стоит каждый шаг: пальцы ее впивались мне в рукав, дыхание рвалось, но шла она сама, все три круга, упрямо переставляя ноги, и посадить себя позволила только тогда, когда все кончилось.

Утром этого дня она была больной графской дочерью, сбежавшей на войну. Днем я сделал ей предложение… назовем его так. А вечером в госпитальной комнате стоял огромный бывший жандарм с гусарскими усами и объявлял нас мужем и женой. Если бы месяц назад мне рассказали, как это будет, я бы посоветовал рассказчику кое-какие препараты.

После венчания отец Павел не ушел, а сел за стол и потребовал чернил. Запись в метрическую книгу он делал тут же, при свидетелях, медленно и разборчиво: число, звание и имя жениха, звание и имя невесты — «графа Николая Батурина дочь девица Анна Николаевна», возраст, первым браком, поручители такие-то. Поручители расписались по очереди.

— Бумаги пойдут по начальству, — сказал отец Павел. — Граф ваш, когда узнает, жаловаться будет непременно, и мне предстоит объясняться. — Он убрал книгу и посмотрел на нас обоих. — Объяснюсь. Не с таким объяснялся. Надеюсь, драться не полезет, хотя мне и такое не в диковинку.

Потом поздравляли. Дарья Семеновна расцеловала Анну в обе щеки и объявила, что теперь-то она ее откормит, потому что жена доктора кожа да кости. Левицкий тряс мне руку и говорил что-то восторженное. Сазонов поздравил сухо и пожелал, чтобы в семье было спокойнее, чем в этой больнице.

Анна к концу совсем побелела. Она держалась прямо и улыбалась, но я видел, как у нее темнеет в глазах. Я уложил ее и взял запястье. Пульс за сто десять, но наполнение приличное.

— Все, — сказал я. — Теперь лежать.

— Слушаюсь, доктор, — сказала она и закрыла глаза, не переставая улыбаться.

— Очень разумное начало семейной жизни, — одобрил отец Павел, надевая шубу. — Муж сказал — жена легла. Дай вам Бог, чтобы так и продолжалось, хотя не обольщайтесь, не продолжится.

Он благословил ее, кивнул мне и вышел — так же быстро, как появился. Гости потянулись следом. Ракитин уходил последним и у двери задержался.

— Поздравляю, Вадим Александрович. Искренне. — Он взялся за ручку двери и обернулся. — Одно замечание по службе. Вы меня вызвали так, будто японцы захватили вокзал. Я по дороге успел составить три плана обороны. Впредь формулируйте точнее.

— Виноват, Андрей Платонович. Но согласитесь: дело действительно не терпело.

— В принципе могло подождать до завтра.

Он подумал и прибавил:

— Впрочем, до завтра — это не про вас.

Дверь за ним закрылась. В комнате остались догорающие свечи, икона на столе, заснувшая Анна и я.

Я сел на табурет и только теперь, в тишине, до меня по-настоящему дошла простая мысль. Я женат. Сегодня утром я об этом не подозревал. Она, между прочим, тоже.

Пульс у нее выровнялся до девяноста шести. Я записал его в листок, как записывал все эти дни.

Потом задул свечи, оставил одну лампу и пошел в свое отделение.

* * *

Глава 9

Без внимания в госпитале свадьба не осталась.

Началось с проходной. Сторож, который всегда пропускал меня молча, встал со своей табуретки и поклонился в пояс. По двору мне козырнули двое санитаров, которым козырять не полагалось никак. А в бараке, едва я вошел, разговоры стихли на секунду и возобновились на полтона ниже — верный признак, что говорили обо мне.

Скрывать было нечего, да и невозможно. Безудержную природу госпитальных слухов я изучил еще на прошлой неделе, когда по отделению гуляла история про графиню и секретное средство. Теперь к истории прибавился законный конец с венчанием, свечами и настоящим священником, и в пересказах она хорошела на глазах. К обеду выходило, что венчал нас архиерей, что Ракитин стоял в карауле у дверей с обнаженной шашкой и что невеста поднялась со смертного одра прямо к аналою. Последнее, между прочим, почти не расходилось с правдой.

Раненые поздравляли по-своему. Кто просто смотрел и улыбался, кто бормотал «совет да любовь». Артиллерист с резекцией плеча, мой давний пациент, высказался за всех:

— Правильно, ваше благородие. Жена при докторе — первое дело. А то ходите смурной, на вас глядеть тоскливо.

Я пообещал ходить веселее.

Гольдин утром доложил про новую партию раствора, про ночные температуры по палате, про санитаров, которые опять курили не там, где полагается. Закончил, закрыл тетрадь.

— Вадим Александрович. Я вчера не успел… В общем, поздравляю вас. От души.

— Спасибо, Яков Наумович.

— И еще. — Он замялся. — Сестры спрашивают, можно ли Анну Николаевну навещать. Не сейчас, потом. Когда окрепнет.

— Можно. По одной и ненадолго.

Он ушел довольный.

Анну я осмотрел после утреннего обхода. Термометр показал тридцать семь и две. Пульс восемьдесят восемь, полный, спокойный. Ознобов за ночь не отмечено ни одного. Завтрак — каша, хлеб с маслом, чай — съеден весь, о чем Дарья Семеновна сообщила мне тоном коменданта, передающего крепость в образцовом виде. Рука на подушке лежала уже не бревном: отек спал заметно, пальцы двигались свободнее и на вид совсем стали похожи на пальцы.

— Сегодня посмотрим рану как следует, — сказал я. — Всю, до дна. Если она мне понравится, завтра зашью.

— А если не понравится?

— Тогда буду лечить ее дальше, пока не понравится. Я в этом смысле человек постоянный.