Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 20

— Так.

Он сел, положил руки на колени и стал спрашивать. Сколько невесте лет. Чем больна. Давно ли пришла в сознание. Кто ее лечит. Я лечу? Так. Лечащий врач женится на своей больной, которая только что была при смерти. Что говорит отец невесты. Отец не говорит ничего, потому что не знает. Дозволения, стало быть, нет.

— Нет, — подтвердил я.

— Так, — сказал он в третий раз.

— Помоги, пожалуйста, — произнес Ракитин. — Если не ты, то кто?

Батюшка покрутил головой.

— Сначала я поговорю с невестой. Один.

— Она слаба, ей трудно долго…

— Я знаю, что такое слабый больной. — Он поднялся. — Вы ее врач, вот и скажете, когда закончить. Постучите в дверь. Но пока я не выйду сам или вы не постучите — туда никто не входит.

Ракитин тронул меня за рукав.

— Не мешайте специалисту, — сказал он вполголоса, хотя я и не собирался мешать.

Такому специалисту помешаешь, как же.

Отец Павел вошел к Анне и притворил за собой дверь.

Мы остались в коридоре. Я стоял, смотрел на эту дверь и чувствовал себя родственником у операционной — состояние, которое я до сих пор знал только с другой стороны. Из-за двери доходил голос, низкий и негромкий, слов было не разобрать. Иногда голос замолкал, и тогда, надо думать, говорила Анна.

— Что он там делает? — не выдержал я минут через пять.

— Работает, — сказал Ракитин. — То, что он сейчас делает, называется установить добровольность. Церковь на этом стоит: согласие должно быть свободное, и священник обязан убедиться в нем сам, лично, а не с чужих слов. А он бывший следователь, и что такое согласие под давлением, знает лучше нас с вами. — Ракитин усмехнулся. — Вот он и проверяет. Понимает ли она, где находится. Помнит ли, что с ней было. Не путает ли благодарность с любовью: вы ей, как-никак, жизнь спасли, а спасенные девицы — народ ненадежный. Не боится ли отказать. Понимает ли, что ее ждет потом.

— Она ответит.

— Не сомневаюсь. Но отвечать она будет не вам и не мне, вот в чем штука.

Разговор за дверью шел четверть часа. Потом дверь открылась, и отец Павел вышел. С тем же спокойным лицом, с каким входил, только взгляд его, когда он посмотрел на меня, был уже другой. Более добрый, что ли.

— С невестой все ясно, — сказал он. — Голова у нее работает лучше, чем у большинства здоровых, а чего она хочет, она знает твердо. Теперь, доктор, поговорим о ваших неприятностях.

Мы сели в ординаторской. Отец Павел говорил неторопливо.

— Начну с главного, чтобы вы не тратили нервы попусту. Дозволения у вас нет, и это плохо. Но плохо не так, как вы, наверное, думаете. Закон запрещает венчать без родительского дозволения, верно. За ослушание детям положено взыскание, священнику — ответственность. Однако совершенный брак от этого недействительным не становится. Оснований, по которым брак разрушают, счет короткий: родство, другой живой супруг, недостаток возраста и прочее в том же духе. Отцовского гнева в этом счете нет. Понимаете разницу? Граф сможет жаловаться. Сможет попортить жизнь вам, службу мне. Приехать же из Италии и объявить своим распоряжением, что вы не муж и жена, он не сможет. Никто не сможет.

Вот это мне и требовалось. Остальное было переносимо.

— Теперь о том, что надо сделать, чтобы жаловаться ему было труднее. — Отец Павел загнул палец. — Обыск брачный я произведу по всей форме. Ваши документы. Ее документы, подтверждение возраста. Что оба в первом браке и в родстве не состоите. Два поручителя с каждой стороны или сколько наберем. От невесты — собственноручное заявление, что в брак вступает по доброй воле. От вашего главного врача — удостоверение, что больная в ясном сознании, а везти ее в церковь нельзя по состоянию здоровья. Это для разрешения.

— Какого разрешения?

— Венчать положено в храме. Вне храма — только с дозволения епархиального начальства, на то есть архиерей. Больная невеста как раз такой случай: сам брак больных не запрещен, а вот перенести таинство из церкви в палату своей властью я не могу.

Он внимательно посмотрел на меня.

— И врать я не буду нигде. Про родителей так и напишу: в дозволении отказано не было, поскольку не испрашивалось, они за границей, обстоятельства чрезвычайные, военного времени. Пусть начальство решает, зная все. Если оно разрешит — разрешение будет настоящее, и отобрать его потом никакой граф не сумеет.

— А если не разрешит?

— Тогда будем думать дальше. Но обыкновенно на войне решают быстро и по существу. — Он повернулся к Ракитину. — Андрей Платонович, тут понадобитесь вы. Мне нужен телеграф, самый скорый, какой есть. Курьер. Свидетели, бумага, чернила.

Ракитин кивнул.

— Все будет.

Я зашел к Анне. Она полусидела на подушках и встретила меня взглядом, в котором усталость мешалась с чем-то очень похожим на озорство.

— Ну и знакомые у тебя, Вадим Александрович.

— Какие есть. О чем он спрашивал?

— Не скажу.

— Это почему?

— Потому что он просил отвечать честно, и я отвечала честно. А тебе перескажу — выйдет, что докладываю. — Она устроилась поудобнее и посмотрела на меня с откровенным удовольствием. — Одно скажу. Он спросил, не выхожу ли я за тебя из благодарности. За спасение жизни.

— И что ты ответила?

— Что если бы я выходила замуж из благодарности за спасение жизни, то мне пришлось бы стать двоемужницей, потому что спасал ты меня дважды. Он засмеялся и сказал, что с невестой все ясно.

И он прав.

Дальше машина закрутилась так, что мне в ней досталась роль зрителя. Никаких подделок, ни одной кривой бумажки — в этом отец Павел с Ракитиным сошлись сразу и без обсуждений.

За Сазоновым сходил я сам. Он выслушал меня в конторе, поверх очков, не перебивая, и по мере рассказа лицо его вытягивалось.

— Жениться, — повторил он. — На больной. Сегодня. В моем госпитале. Однако!

— Так точно, Глеб Ермолаевич.

— За тридцать лет службы я подписывал всякое… такого еще не подписывал. Давайте вашу бумагу. — Он обмакнул перо, написал, поставил подпись и печать. — Больная действительно в ясном сознании, тут не придерёшься. В поручители, полагаю, тоже меня?

— Если не откажетесь.

— Отчего же. Хоть раз распишусь под хорошей новостью.

Отец Павел тем временем составил прошение — деловое, без единого лишнего слова. Девушка после тяжелой болезни, транспортировка в храм нежелательна, что удостоверяется врачом; оба православные, брачный возраст имеется, препятствий по родству и прежним бракам нет; добровольность согласия установлена им лично; родители невесты пребывают за границей, дозволение не представлено; обстоятельства чрезвычайные, военного времени. Ракитин прочел, забрал листок и уехал на телеграф сам.

Одному из его подчиненных досталось специальное поручение. Колец у нас, разумеется, не было. Я снял мерку с пальца Анны ниткой — она следила за этой процедурой с большим интересом, а вторую нитку обвязал вокруг собственного пальца, и обе нитки уехали к ювелиру на Китайскую вместе с деньгами и строгим наказом обернуться за час.

Ответа с телеграфа ждали долго. То есть по любым мирным меркам — невозможно быстро, а по ощущению — долго. Я успел сделать вечерний обход, сменить две повязки и выслушать доклад Гольдина о новой партии пенициллина, причем Гольдин смотрел на меня с очень странным выражением. По госпиталю уже ползли слухи о предстоящем мероприятии, и остановить их было невозможно. Судя по лицам сестер, подробности они знали лучше меня.

Ракитин вернулся и с порога протянул отцу Павлу телеграфный бланк. Тот прочел вслух: венчание вне храма по изложенным исключительным обстоятельствам разрешается, полное дело представить епархиальному начальству установленным порядком.

— Ну вот, — сказал отец Павел и сложил бланк. — Теперь, Андрей Платонович, можете перестать изображать Святейший Синод.

— Жаль, — сказал Ракитин. — Я только начал входить во вкус.

На подготовку ушло полчаса, и распоряжалась тут Дарья Семеновна.