Ешь, истребляй, люби (ЛП) - Кирк Ана Шоу - Страница 18

— До какого момента?

Я не могу сдержать улыбку. Чувствую нелепую гордость — за эту часть себя, отсутствие которой оплакивала почти всю жизнь.

— До семи дней назад.

Он склоняет голову, ожидая продолжения.

— Кажется, мой дар позволяет чувствовать намерения демона.

Брови сходятся к переносице.

— Намерения?

— Не мысли. Я не могу залезть тебе в голову, и дар не сообщает, хороший демон или плохой. — Я умолкаю, пытаясь подобрать слова для того, что сама лишь начинаю понимать. — Каждый истребитель узнаёт магический след демона. Но, кажется, намерение меняет поведение этой энергии. Она сдвигается в зависимости от того, что демон собирается сделать: куда тянется энергия, к чему готовится. Большинство истребителей чувствуют только демона. — Я касаюсь грудины. — А я, судя по всему, чувствую, что последует дальше.

Джона не сводит с меня глаз.

— По крайней мере, мне кажется, что происходит именно это, — быстро добавляю я. — Литературы по теме не существует.

Вместо обиды или ярости — всего, чего меня всю жизнь учили ожидать от демонов, — на его лице появляются изумление и радость, нечто более тёплое и опасное, чем они оба. Он раскрывает мне объятия, и я шагаю в них инстинктивно, рефлекторно. Ладони ложатся на мою талию так, словно нет ничего естественнее демона, обнимающего истребительницу, которая спасла ему жизнь после двух попыток его убить.

— Похоже, я чертовски везучий сукин сын, — тихо, почти благоговейно произносит он, — раз твой дар решил проявиться при встрече со мной.

Сердце камнем падает с высоты, на которой только что парило. Потому что он очень, очень сильно ошибается.

Каждый инстинкт, каждый рефлекс, вырезанный во мне десятилетиями тренировок, подсказывал: я должна была сразу распознать в нём врага. Но моя магия замешкалась. Подождала. Выбрала его.

Однако это случилось не впервые.

Он мгновенно чувствует перемену во мне; руки чуть крепче сжимают мою талию.

— Что?

Я отстраняюсь, пока не потеряла решимость.

— Маяри?

Я смотрю на карту между нами, на красные линии и чёрные круги, которые внезапно кажутся артефактами из другой жизни. Сказать это осторожно не получится. Есть только правда, и я обязана ему её рассказать.

— Я осознала это семь дней назад, — шепчу я. — Но, думаю, на самом деле мой дар проявился десять лет назад.

Он замирает, уловив что-то в моём голосе. А потом просто садится и мягко притягивает меня к себе на колени, обнимает, словно нечто драгоценное и хрупкое.

— Расскажи, — шепчет он.

Я теснее прижимаюсь к его телу, гадая, не в последний ли раз.

— Был один демон, — начинаю я; голос дрожит, несмотря на все попытки его удержать. — Могущественный и древний. Я сразу почувствовала его след. Сомнений в том, кто он, не было. — Я с трудом сглатываю. — Но моя магия… Под этим ощущалось что-то ещё. Нечто, чего я никогда прежде не чувствовала.

Я закрываю глаза, стараясь вспомнить то ощущение.

— До него присутствие демона всегда было для меня одной долгой непрерывной нотой. С ним нота тоже звучала, но под ней что-то двигалось — неровное, диссонансное, словно кто-то нажимал клавиши, о существовании которых в этом пианино я не подозревала.

Его руки едва заметно сжимаются вокруг меня.

— Он почти не сопротивлялся, — продолжаю я, выталкивая слова сквозь стиснувшееся горло. — А его жена и дочь стояли за пределами круга. Умоляли меня. На коленях.

Я зажмуриваюсь, и воспоминание накатывает снова. Его жена кричит его имя.

Нет, — умоляла она, колотя ладонями по барьеру. — Ты не понимаешь. Пожалуйста. Выслушай меня, прошу!

Я не выслушала.

— Я убедила себя, что сомнение — это слабость, — говорю я срывающимся голосом. — Что теряю хватку. Позорю семью.

Джона ненадолго закрывает глаза.

— Поэтому я подавила это чувство, — заканчиваю я. Голос ломается — хрупкий, как стекло. — Заставила себя нанести удар.

Я до сих пор помню сопротивление его груди под клинком, как тело рассыпалось пеплом, не успев упасть на землю, и звук, вырвавшийся из горла его жены, когда она рухнула на колени. Их дочь, цепляющаяся за руку матери и кричащая так, будто сам мир раскололся надвое.

Всё расплывается перед глазами.

— Я убила её мужа, — выдавливаю я. — Убила её отца.

Слова повисают между нами — тяжёлые и необратимые.

— Теперь я знаю, — шепчу я, едва способная дышать сквозь горе. — Моя магия не была сломана или неправильна. Она не подводила меня. Она пыталась что-то сообщить. Я просто… не стала слушать. — Пальцы, вцепившиеся в рубашку Джоны, дрожат. — Я знаю, что с твоей женой произошло то же самое, — с трудом продолжаю я, и голос окончательно рассыпается. — Мне так жаль, Джона. Мне безумно жаль. Я хотела бы понять это тогда. Хотела бы прислушаться.

Опускается тишина — густая, вязкая.

Джона не двигается, но и не отстраняется. Просто продолжает обнимать меня, и ровное биение его сердца отдаётся у моей спины, пока я жду, не слишком ли поздно наконец рассказала ему правду.

— В тот день на кухне я сказал тебе, что являюсь лишь половиной, — наконец произносит он. — А ты попросила уточнить… половиной чего. И я ответил. — Голос грубеет. — Наполовину злым.

Я поворачиваюсь в его объятиях и вглядываюсь в лицо. Ледяная синева глаз потускнела, скорбь вплелась в каждую черту.

— Десятилетиями я питался душами, — продолжает он; слова выходят медленно, словно каждое чего-то ему стоит. — Я не выбирал и не проявлял осторожности. Не спрашивал, кто эти люди и заслуживают ли они подобного. Я был голоден, и голода мне хватало.

Грудь болезненно сжимается.

— Мы не можем вернуться и изменить своё прошлое, — говорит он, не отводя взгляда, — но можем искупить вину.

Я сглатываю.

— Думаю, значение имеет то, что ты решаешь делать после того, как принимаешь ответственность за содеянное. Какую жизнь строишь дальше и кем решаешь стать. Ты спасла мне жизнь, Кошмар, — говорит он, проводя большим пальцем по моей щеке. — А то, что делаешь сейчас — здесь, вместе со мной, выступая против Бельведера… это лишь первые шаги на пути к искуплению.

Он глубоко вдыхает и медленно выпускает воздух через нос, разбираясь в собственных мыслях.

— Не мне принимать твои извинения, — мягко продолжает он. — Они принадлежат той семье. Но знай: я услышал тебя. И понимаю. — Вторая ладонь рассеянно скользит по моей руке, возвращая ощущение опоры. — Если мы не способны принять своё прошлое, как нам двигаться вперёд — к какому бы то ни было будущему?

Я киваю, позволяя этой истине поселиться глубоко внутри.

Он медленно выдыхает, и по лицу пробегает что-то уязвимое.

— Это ужасно эгоистично — я бы даже сказал, зло, — признаётся он, — но… я рад, что твой дар предназначен для меня.

Потому что он понимает, что это означает. Среди всех демонов в мире доверять своей магии я научилась ради него. Его выбрала вместо всего, чем меня учили быть.

Я прижимаюсь лбом к его груди, слушая ровный ритм под ней, чувствуя тепло, которое доказывает: он здесь, он мой, он настоящий и он в безопасности. Моя магия инстинктивно укладывается вокруг него, как вода заполняет чашу, как луна выходит на свою орбиту.

Я всю жизнь охотилась на демонов. Но прежде ни одного из них не хотела защитить. Осознание приходит тихо — без церемоний и предупреждения.

Я в него влюбляюсь.

И впервые в жизни это чувство меня не пугает.

Оно похоже на узнавание.

— Ты — моя магия, — шепчу я.

Глава 14

Каждые десять минут мы придумываем новый худший сценарий и разрабатываем запасной план. Затем запасной план для запасного плана.

К концу второго часа пол выглядит как чертёж особенно безумного архитектора.

К концу третьего мы умираем с голоду.

Заказываем еду из Tito Rad’s, потому что, как выясняется, Батибат научилась открывать холодильник. Она съела весь мой сыр. Когда я предъявляю обвинение, кошка медленно моргает, словно говорит: по крайней мере, я его закрыла.