Замошье (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 9

— К Виринейке тебе надоть, — подвела итог неудавшемуся завтраку Марыська. Она явно что-то задумала и теперь поглядывала на Дуню в нетерпении. — Я тебя на болотину отведу. А там сама с ней разберешься. Попросишь чего съедобного для себя. Ну, и для нас.

— А взамен? — Дуня помнила рассказ козы про взаимообмен деревенских и бабки. — Что она попросит за еду?

— А шут ее знаеть. Ты сама должна предложить.

— Что предложить?

— Да что найдётся, — Марыська мотнула головой. — Надо бы здеся хорошенечко пошарить. Ревизию сделать в подполе. Да только…

— Знаю. Для этого нужен домовой.

Дуне вдруг сильно захотелось обратно в свой понятный привычный мир. Интересно. мать уже хватилась её отсутствия? Скорее всего нет. В круизе была плохая связь. Они и до круиза редко созванивались. Мать в который раз пыталась наладить личную жизнь и полагала, что Дуне следует заняться тем же. Мнение самой Дуни её нисколько не волновало.

— Не получится наладить, — Марыська внимательно смотрела на Дуню. — Зря мать старается. Не ваше это…

— Я запрещаю читать свои мысли! — вскипела Дуня. — Это неприлично! Это… всё равно что ходить без одежды по улице!

— И кто тебе запретить? Хочется — так и ходи, — хрюкнула Мышуха и почесалась. Не обратив внимания на укоряющий взгляд Звездочки.

— Без одежды ей холодновато будет, — весело потрясла бородой косичкой Марыська.

— Марыся! — возмущенно прошипела Дуня. — Не испытывай мое терпение!

— Да шуткую я. Шуткую. На полный желудок повеселее жизня кажется.

— Шути о чем-нибудь другом. И мысли мои больше не читай!

— Ха! Как жеж их не читать, коли они так и прут, так и лезут наружу! Ты словно открытая книжка, хозяюшка.

— Тогда давай эту книжку закроем! Кто-то обещал мне помочь провести обряд!

— И помогу. Только о носе сначала позаботься.

О носе? — растерялась Дуня и потянулась пощупать бугристую шишку. Ну точно же! За всеми событиями этого утра она совсем забыла об этом неприятном приобретении!

— Научи — как! И я позабочусь.

— Снова здорово! Сама. Всё сама. Только вот травки в подполе… для свечи травки нужны особые… Достать — полдела сделать. На них уже нашепчешь.

— Что нашепчу?

Марыська ответить не успела — грянул громкий стук в дверь.

— Антоха заявился! — флегматично сообщила Мышуха. — С подарочками.

Дуня никакого Антоху видеть не желала, но Звездочка, не дожидаясь её разрешения, уже впустила в дом бодрого мужичонку под шестьдесят в растянутом спортивном костюме и валенках. Хитроглазого, улыбчивого, с повислыми длинными усами и лысиной.

Мужик от порога принялся отбивать поклоны и забормотал про дары.

— Я это… староста местный. Мы тут собрали кой-чего. Уж не гневайся. Что осталось — то и принес. Ты третья по счету. Все, что ценное было — уж отдано. Колечки там. Цепочка. Сережки. Часы… Я б не принес такое. Стыдно. Но не отдарить нельзя — обычай такой. Ты уж без обид. Лады?

— Что там еще, Антоха? — Марыська подошла и бесцеремонно сунулась мордахой в корзинку. — Да ты в уме? На свалке хламье насобирал??

— Дак нету… нечем… все отдано… — сбивчиво забормотал Антоха. — А отдарить то полагается!

— Не боишься гнева хозяюшки? — нахмурилась коза.

— Тут такое дело… — мужик почесал лысину. — Я бы не торопился называть ее хозяйкой… да… Аглая… она вроде как больше подходит… И в колдовстве преуспела. А ты, я так понимаю — нет? Вот что, я извиняюсь конечно, у тебя с носом?

— Мода такая! В этом сезоне носят носы в форме шишек. — огрызнулась Марыська. — Колдовала хозяюшка да переколдовала маленечко. Как раз выправить собралася. А тут ты. Вон, и зелье на печке запарили под это дело.

— Вот я и говорю, что переколдовала. — покладисто согласился староста. — Потому и рано называть-то хозяйкой. Её еще выбрать предстоит. — Антоха покосился на погасшую печку и снова упомянул Аглаю.

— Вот и неси всё это Аглае! — Марыська ухватила зубами корзинку и дернула в сторону. На пол вывалилось несколько гвоздей. Ржавый рыболовный крючок. Погнутый подсвечник. Гайки. Связка булавок. Пара то ли спиц, то ли длинных толстых игл. Гребешок с проломанными зубцами. И металлическая крупная пуговица с четырьмя дырочками.

— Ты уж прости… собрали лучшее из остатков… — снова завел-забубнил Антоха, а Марыська подбежала к Дуне — зашептала, что выбирать придётся. Потому как порядок такой.

— Пуговку возьми, хозяюшка. А больше ничего.

Дуня послушно подобрала пуговицу. И староста моментально расслабился — новенькая всё-таки приняла подношение. Однако Марыська тут же поумерила его радость, заявив, что по подарку будет и отдарка. Мол, ожидайте. И не жалуйтесь потом.

Антоха перевел вопросительный взгляд на Дуню, но она молчала. От оскорбления горели щёки, хотелось высказать старосте все, что думает о таких подарках. И Дуня изо всех сил сдерживалась, понимала, что еще не пришло время возмущаться.

— Так я того… пойду я. — староста икнул и изменившемся высоким голосом неожиданно глумливо осведомился. — А что, не любят тебя мужики?

— Что вы сказали? — оторопела Дуня.

— Не любят тебя мужики! Не любят. Не голубят! Не бывать тебе за мужем! Не бывать-не бывать-не бывать!!!

Выдав эту тираду, Антоха побагровел и отер пот с лысины дрожащей рукой.

— Опять налетела, треклятая! Ведь затихла вроде. Как давеча Куля ее усыпила — так молчала! А тут!..

И, поперхнувшись, вновь завизжал пронзительно и страшно:

— Сам треклятый! Сам спи! Сам спи! Сам спи!

— Икотка в нем барагозит, — спокойно проинформировала Дуню Марыська. — Бывшая женка подсадила. За дело, между прочем.

— И за дело! И за дело! И за дело! — проверещал Антоха, пуча глаза и разразился кашлем.

Выглядело это жутко. Дуне никогда раньше не приходилось сталкиваться с такой аномалией.

— Я… пойду… — прохрипел Антоха, откашлявшись. — Мне до Кули надо…

— К своей разлюбезной Аглайке сходи. Пускай она икотку вытащит, — насмешливо взмекнула Марыська.

— Аглайка- балалайка! — Антоха попытался сжать зубы, но икотку было не унять. — Дура! Дура! Дура! Высоко метит, низко упадет! Она и надоумила это барахлишко сюда припереть! Она-она-она! Аглайка! Она подучила!

Антоха отшвырнул на пол пустую корзину и зажал рот ладонью. Голос икотки сделался глуше и постепенно затих.

— Пойду… Хорошо тебе злесь обустроиться. — кланяясь, Антоха задом вывалился в дверной проем, обронив платок, которым утирал вспотевшую лысину.

— Платок заберите. — Дуня подхватила платок под досадливое цоканье Марыськи.

— Зачем подобрала чего не надо? Учу тебя, учу… — Марыська подождала, пока Звездочка выметит за порог разбросанные на полу непринятые дары вместе с корзинкой и захлопнула дверь.

— А как же платок? Вернуть нужно…

— Вернуть… Эх, хозяюшка! — коза укоряюще взглянула на Дуню. — Разве ж такое просто так вернешь…

— Ваш Антоха специально принес все эти гвозди и крючки? Унизить меня хотел? Показать, что я здесь не к месту.

— Может и специально. Икотка врать не станет. Уж очень Антоха к Аглайке прикипел.

— Так почему она его от икотки не вылечит?

— Не так все просто. Икотка глубоко посажена. Крепко держится. Тут силу нужно иметь и сноровку. Вон, Куля, и та не справилася. Тебе заниматься придётся.

— Мне?? Ты понимаешь, о чем говоришь?

— Как не понимать. Все понимаю. И уверена, что ты справишься! Только прежде на болотину тебя свожу. И нос выправим. И от пуговицы избавиться надо. Ну ка, погодь…

Марыська обнюхала пуговицу совсем по-кошачьи и фыркнула.

— От Саматихи пугова. Ее запашок.

— И что мне с ней делать?

— У Виринейки на еду выменяешь! И обязательно с приговором! «От зверей рыкучих, от птиц клевучих».

— А если она не возьмет? — от голода и эмоций у Дуни слегка подкруживалась голова.

— А ты убедишь! Нехорошая эта пуговица. Но просто так её не выкинуть. Передать нужно.

— Зря я ее взяла…

— Не зря. Остальное там хужее было. Не взять нельзя — таков порядок. Да Антоха же говорил.