Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 8

Я взял деревянный ящик из-под патронов. Изнутри выстелил его обрезками старой шинели, чтоб тепло не уходило. Как одеялом обернул. Поставил банки в этот ящик рядами, а ящик снёс в новую землянку и водрузил прямо на тёплую землю над дымоходом. Земля грела снизу, шинель держала тепло, и внутри ящика установилось то самое умеренное, постоянное тепло, что плесени и требовалось. Я подержал ладонь над банками. В самый раз. Не горячо, а тепло.

Дней через семь — десять на поверхности бульона нарастёт плёнка. Плотная, зеленовато-золотистая, бархатная на вид. А под ней жидкость пожелтеет. В эту-то жёлтую жидкость плесень и выделяет пенициллин. Тридцать банок. На отряд должно хватить.

Я закрыл землянку и пошёл к себе. Дело сделано, дальше плесень должна расти сама, без посторонней помощи. Ей спешить некуда, а мне есть.

Но тут появился фельдшер.

— Вадим Александрович. Вы велели раны спиртом обрабатывать. Не карболкой, а спиртом. Помню. Только давайте уж, может, по старинке, карболкой?

— Почему вдруг карболкой? Я же объяснял. Спирт ткань не так жжёт.

— Так-то оно так. Только спиртом не выйдет.

— Почему не выйдет⁈ — какие-то непонятные вещи я услышал.

— Да худой спирт привезли в этот раз. — Кузьма Лукич пожал плечами, спокойно, будто говорил о вещах самых обыкновенных. — Совсем плохой. Никуда не годится.

Я внимательно посмотрел на него.

— Что значит худой? Спирт не бывает плохим или хорошим. Он или спирт, или не спирт.

— Ну, жидкий больно. — Фельдшер пожал плечами снова, будто растолковывал ребенку что-то элементарное. — Илом от него тянет. В городе половину выпили, а из колодца иль канавы долили. Они всегда так бодяжат, мы привыкшие. Но в этот раз вовсе совесть потеряли. Почитай, одна вода осталась. Даже не щиплет язык.

Спирт внутрь я не употребляю, но знаю, что за язык он щипать должен.

— Покажи.

Он принес бутыль, заткнутую пробкой. Я вытащил ее и понюхал. Спирт должен ударить резко, до слёз. А вместо этого потянуло сивушным душком пополам с болотом. Нет, так спирт не пахнет.

Я налил немного в стеклянную мензурку и поднёс к лампе. Чистый спирт прозрачен, как слеза, сквозь него лампу видно без помехи. А тут жидкость отливала белёсым, мутноватым, и в толще её, если приглядеться, плавала пара мелких соринок. Точно, колодезную или речную воду долили, грязную, с илом. От этого и муть.

Но муть могла быть и от чего другого. Чтоб знать точно, есть надежный способ.

Я взял пару кристаллов марганцовки и бросил в мензурку. Будь там чистый спирт, кристаллы оседали бы медленно, расходясь фиолетовыми струйками, окрашивая жидкость понемногу, без скачка. Но тут произошло иначе. Жидкость вспыхнула фиолетовым на миг, тут же забурела, помутнела вся разом, и на дно посыпался ржавый, грязный осадок. Марганец бросился окислять всё то органическое, что нанесла с собой канавная вода. В чистом спирте окислять нечего, но тут ситуация совсем другая.

— Мда, — сказал я. — Вода с примесью спирта, а не наоборот. Этим раны протирать всё равно что из лужи.

Кузьма Лукич смотрел на бурую муть в мензурке с интересом.

— Хитро, ваше благородие. Я-то на язык пробую да на нос. А вы вон порошком.

— Давай карболку, — сказал я. — На этот раз. От такого спирта вреда больше, чем пользы, грязь в рану и нанесёшь. Но это я так не оставлю.

— Спирт у вас гнилой, — сказал я Демину, опять без предисловий. — Наполовину вода, и вода грязная.

Дёмин потёр переносицу. Видно было, что разговор ему не внове.

— Знаю, доктор. Сам ругался. Только что я сделаю? По дороге сюда все норовят украсть, а недостачу долить чем под рукой. Привозят, а в накладной всё чин чином, столько-то вёдер, печать казённая. Я принимаю по бумаге. А что там в бочке, поди докажи.

— Так напишите рапорт. Что принял разбавленное.

— Писал. — Дёмин усмехнулся, и усмешка вышла кислая. — Знаете, что мне ответили? Что спирт, мол, на месте расходуется не по назначению, а недостачу я списываю на других. То есть это я тут пью. С меня же и спрос. Доказать ничего нельзя, доктор. Спирт не деньги. Из пачки денег половину вынь, видно сразу. А из бочки отлей да долей, и не разберёшь, как что было.

Да, логично. Гнусно, но логично. Я постоял, подумал и пошёл к Лихарёву.

Тот слушал меня, тёр щетину ладонью и кивал, будто заранее знал каждое слово.

— Воруют, — сказал он, когда я кончил. — А что вы хотели.

— И что, так все и оставить?

— А что вы сделаете? — Лихарёв посмотрел на меня с любопытством. — Тут вся цепочка кормится, сверху донизу. Скажут, доктор сам казённое выпил, а теперь напраслину возводит.

— Я подумаю, что сделать. — сказал я.

— Подумайте. — Он хмыкнул. — Только неприятностей наживёте, больше ничего. Ну, а уж коли невтерпёж, вот что. Как наши в город поедут, за припасом, можете с ними. Попробуйте добиться правды. Заранее говорю, не выйдет. Но руки я вам не вяжу. Съездите, поглядите, как оно там устроено.

— Хорошо. Спасибо.

Съезжу, но это будет не сегодня.

Сегодня у нас другое первым номером.

Канонерка, черт бы ее побрал.

Вода с полудня пошла на подъём. К вечеру прилив поднимет её до нужной отметки. И тогда придёт он, японец на своей лодке. По тому же фарватеру, что и всегда, и встанет в той же яме, где его на отливе не положит на грунт. Надеюсь, мы все правильно рассчитали. Примерно одиннадцать минут от точки спуска до места.

Заряды ставили уже к вечеру, в зарослях. Воздвиженский с двумя своими артиллеристами осторожно укладывал их в гнёзда плотов. Усы выводил вперёд и притапливал, чтоб шли вровень с водой и тыкались в борт первыми. Сверху всё прикрывал камышом. Работал молча, очень старательно, прикусив губу. Очки то и дело сползали ему на кончик носа, а руки заняты, поправить нечем, и он водворял их обратно движением плеча.

— Готово, — сказал он наконец. — Теперь не дай бог самим зацепить. Усы на чеке рванёт от чего угодно. Хватит заряда ли канонерке — вопрос, но нам хватит точно.

— Несём аккуратно, — сказал я. — По одному.

Плоты потащили к воде, держа на вытянутых руках, обходя кочки. Стрижак со своими казаками шёл первым, выбирая дорогу потвёрже. Зубелин, вызвавшийся идти с нами, замыкал процессию. Я нёс и думал об одном, что если оступлюсь и приложу этот плот о землю, то от меня и от половины здесь присутствующих мало что останется. Мысль бодрила.

Залив дышал тяжело, бил по отмели мрачно и тупо. Вода стояла высоко, почти у самых валов. Луна вышла из-за туч. Не то чтобы стало светло, но все-таки.

Плоты сложили в камышах, чтоб не уплыли раньше срока. Спрятались рядом. Камыш над головой шуршал, скрывал нас с головой. За этим шорохом не слыхать было ничего, кроме моря.

Теперь только ждать.

Я нащупал кобуру с кольтом, проверил, на месте ли, и оставил руку на ней. Так спокойнее, когда железо под ладонью.

Лодка пришла, как по часам, и еще не остановившись, начала бить. Куда ложились снаряды, нам отсюда видно не было. Потом канонерка встала на своё место, в той самой водной яме, и принялась за работу, уже методично, без спешки, кладя снаряд за снарядом по позициям. Грохотало за спиной, земля вздрагивала, и видно было, как вдалеке поднимается дым.

— Пора, — тихо сказал Воздвиженский. — Пускаем.

Плоты столкнули в воду один за другим, с разными промежутками. Тёмная струя приняла их, повернула, потащила прочь от берега, к морю, к той яме, где стояла лодка и била по нашим. Я следил за ними, пока они не растворились в темноте. Пять тёмных комьев камыша поплыли туда, где их никто не ждал и где на них никто не станет смотреть. Камыш да коряга, дело житейское. Японец нагляделся на этот мусор за месяцы, ему и в голову ничего не придёт.

Теперь оставалось ждать. Прятаться, считать минуты и слушать, как лодка размеренно бьёт по позициям. Одна минута. Две. Воздвиженский рядом беззвучно шевелил губами, считал. Стрижак замер, не дыша, положив ладонь на камыш. Зубелин таращился в темноту, туда, где была вода.