Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 7

Ну, пусть сам разбирается. Артиллерийское и подрывное дело — его вотчина.

А моя — медицинская. Много что надо сделать, и первым на повестке стоял пенициллин.

У меня лежали раненые. Те, кого я вытащил в ту ночь, после штыковой и обстрела. Пахомов с зашитой кишкой, казак Лагута с дырой в бедре, ещё двое. И каждый из них держался лишь до того часа, когда под повязкой начнёт собираться гной. А он может начать. Тут не Петербург. Тут грязь, солончак. Рана может нагноиться сама собой, что с ней не делай.

С Лагутой это, возможно, уже начиналось. Я снял с его бедра повязку поглядеть и не обрадовался. Рану я оставил открытой, как и положено, затампонировал марлей с йодом, и пока она держалась чистой. Но края припухли, покраснели, и кожа вокруг стала горячее, чем надо. Казак морщился, когда я нажимал рядом с раной. Пока ничего страшного, обычное воспаление, такое идёт почти у всех. Но я знал, во что оно может перерасти. Сначала под марлей собирается гной, желтоватый, потом серый, потом зеленоватый и зловонный. А дальше по бедру вверх ползёт краснота. Человек начинает гореть, и спасти его можно уже только ножом, отняв ногу выше колена. А то и не спасти.

— Жжёт? — спросил я.

— Дёргает, ваше благородие.

— Терпи. Перевяжу.

Я сменил тампон, присыпал, замотал заново. Больше пока сделать было нечего. Зеленку я на такое тратить не стал, её мало, но самое главное, она тут без толку. Нужно другое.

Мне нужен пенициллин. Его надо выращивать. Примерно так, как я это делал в Петербурге.

Но этому были препятствия. И главное из них — холод.

Плесень растёт в тепле. Не в жаре, а в умеренном, постоянном тепле, градусов под двадцать пять, и держать его надо неделю, а то и полторы, без провалов. Но тепла тут не было нигде. В землянках с потолка дул ледяной сквозняк, печи из снарядных гильз грели только того, кто сидел вплотную. Поставить банки в такую землянку всё равно что выставить их на улицу. Простынут, плесень захиреет, и вся моя затея пойдёт прахом.

Значит, тепло надо сделать самому. Как — я уже знал. Натренировался на гаоляне, опыт получил.

— Антон Власьевич, мне нужна ещё одна землянка.

— Землянка. — Он искоса посмотрел на меня. — Так вроде ж сделали столько, сколько вы просили.

— Не под раненых. Особая. С тёплым полом. Для лекарств. Иначе нельзя.

Лихарёв тихо засмеялся. Смех у него вышел усталый.

— С тёплым полом, — повторил он. — Доктор, вы случайно еще и не строитель? Всех солдат в землекопов перевели.

— Перевёл, — согласился я. — Зато гаолян теперь горит, и вода кипячёная. Согласитесь, что выгодно.

Он кивнул. Возразить было нечего, и это его, кажется, забавляло.

— Ладно. Под что хоть землянка-то? Для каких лекарств?

— Есть у меня с собой одно средство, экспериментальное, из Парижа. Только что испытывать начали, в дело ещё толком не пошло. Но действует так, что от заражения крови вытаскивает человека, которого иначе хоронить. Его надо растить в тепле. Не вырастет, нечем мне будет серьезные раны лечить. Да и вообще, любая царапина здесь убить может.

Никакого Парижа, разумеется, тут не было, но так поверят мне быстрее. Париж звучит солидно. Париж внушает доверие. Что я могу поделать!

— Из Парижа, — сказал Лихарёв с уважением. — Ишь ты. Ну что сказать. Берите людей, ройте.

Рыли так же, что и траншеи для сушки гаоляна. Узкую длинную канаву под полом будущей землянки, с устьем для тяги с одного конца, как дымоход в блиндаже. Внутрь огонь, сверху земляной свод. Снизу идет тепло. Сверху уже сама землянка. Накат, гаолян, глина.

Солдаты, которые рыли, посматривали на меня косо. Я слышал, как один сказал другому вполголоса, не особенно таясь.

— Ишь, барин-доктор. Себе хоромы с тёплым полом ладит. Небось босыми пятками тут ходить хочет.

— Не для пяток, — сказал я громко, и тот вздрогнул, все-таки не ждал, что услышу. — Тут лекарство храниться будет. То самое, которым вас, дураков, случись что, отхаживать. Так что рой старательнее. Для своего здоровья роешь.

Он промолчал и продолжил копать. Не знаю уж, поверил или просто не захотел связываться.

Затем я зашел к Демину. С ним у нас уже была история, когда я в первую же ночь вытряхнул его из землянки, и он этого, понятно, не забыл. Но после того, как гаолян пошёл сушиться и котлы перестали стоять в дыму, Дёмин ко мне потеплел. Должно быть, кипяток и тепло перевесили обиду. Понял, что не ерунду я говорил. Здесь, на отшибе, всякий, кто облегчает жизнь, быстро делается своим. Да и в целом человек он вроде весьма здравомыслящий. Возможно в том, что отряд был более-менее обеспечен всем необходимым, была его заслуга.

— Картошка у вас есть? — спросил я с порога. Вот так, без предисловий. Пусть, черт побери, привыкают к моим необычным требованиям.

Дёмин поднял голову. Маленький, чистенький даже в этой грязи, с реденькими светлыми усиками, он в землянке держал такой порядок, будто она находилась во дворе какой-нибудь петербургской канцелярии.

— Картошка? — насмешливо изумился он. — Есть немного. А зачем вам картошка, позвольте спросить? Голодаете? Так и кроме картошки еда имеется… Неужто она ваше любимое блюдо, без которого вы никак? Не обижайтесь, но очень уж странный вопрос…

— Мне для дела. Картошки фунтов пять. И сахару. Или патоки, если есть.

— Сахар. — Дёмин поднял брови. Сахар тут был ценностью, чай с сахаром — чуть ли не единственная радость солдатской жизни, и просто так его не давали. — Сахару чересчур много выдать не могу, доктор, он под счётом. А на что он вам, если не секрет? Если для важного дела, тогда, конечно, какой разговор. Или вы очень любите сладкое? Говорят, оно полезно от нервов…

— Лекарство варить.

— Из картошки с сахаром⁈

— Из них самых.

Он встал, развел руками, пожал плечами. Дескать, что я могу сделать, только поверить. Не дать — настырный доктор пойдет к командиру, зачем доводить до этого.

Он посмотрел на меня так, как смотрели уже многие тут. С сомнением, но и с некоторой опаской. Но картошку я получил. И патоку тоже. Тёмную, густую, в жестянке. И сахар.

— Под отчёт спишу как порчу, — сказал он не то в шутку, не то всерьез. — Подмокла, мол. Только вы, доктор, если выйдет толк, мне после скажите, что это вообще такое. Любопытно, и очень.

— Скажу непременно, — ответил я, пожалев, что спросил про картошку, а не про дыни, на которых пенициллин растет еще лучше. Ну а вдруг у хозяйственного Демина где-то завалились. Шутка.

Картошку я принялся варить сразу. В чистом котле, который сам выскреб и обдал кипятком. Нарезал ее, не чистя — кожуру тоже в дело! — разварил в густой отвар, процедил через марлю. Всыпал сахар, добавил патоки, размешал. Вышла сладковатая мутная жижа, на вид дрянь дрянью, но плесени именно такое и надо. У нее вкус специфический, с человеческим совпадающий не очень. Сахар ей отличная пища, картофельный навар тоже. Чем гуще навар, тем сытнее. А насколько эстетично блюдо выглядит, ей неважно.

Банки я приготовил заранее. Пустые стеклянные баночки из-под армейских порошков и микстур, тридцать штук. Я их отмыл, выварил в кипятке подольше, чтоб издохло всё, что в них могло сидеть. Разлил по ним остывший до тёплого бульон, на палец не доливая до горла. Потом достал свои пробирки.

Их я вёз с самого Петербурга. Прокалённый на сковороде песок, в который вмешаны споры плесени, залитый сверху воском, чтоб ни капли сырости. Я растопил воск над свечой, выковырял пробку и петлёй подцепил несколько песчинок. На каждую банку по нескольку штук, не больше. Спорам много не надо, они своё возьмут. Песчинки тонули в бульоне, оседали на дно, и на каждой из них сидело то, ради чего я затеял все это.

Горлышки я заткнул ватой, плотным комком. Ваты здесь в избытке. Её в России наладили в конце 19 века, и в 1904 году она стала обычной.

Вата — хорошая штука, иногда незаменимая. Она дышит, пропускает воздух, который плесени нужен не меньше, чем сахар. Но держит снаружи пыль, копоть и прочее, чего в воздухе без меры. Закрой банку наглухо, и плесень задохнётся. Оставь открытой, в неё налезет постороннего, и вырастет не пенициллин, а что-то непонятное.