Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ) - Сказ Алексей - Страница 43

Он посмотрел на этого мужичка в мятом пиджаке, стоящего среди рассыпанных по полу бумаг, — на человека, который чинил технику своими силами, вывозил на себе четыре тысячи километров тракта и приехал сюда, уверенный, что его сейчас уволят.

И почувствовал, как внутри поднимается злость.

— Вот это разговор, — сказал он.

Гуськов растерянно моргнул.

— Это первый нормальный доклад за сегодня. — Степан повернулся к залу и заговорил громче: — Слышали все? Вот так надо. Не про синергию, а про то, что у человека бюджета нет, техники нет и людям платить нечем, а он все равно делает свою работу!

Он снова обратился к трибуне:

— По вашему управлению решение такое. Финансирование — по полному нормативу, с этого дня. Не в следующем квартале, а сегодня, Ирис проведёт вечером. — Он заглянул в список. — Техника: двадцать восемь новых машин, поставка до морозов, Алина Сергеевна подтвердит сроки. Переработки за четыре года — пересчитать и выплатить, всем. Механику вашему… как его?

— Витька. Виктор Степанович Кулагин.

— Кулагину — премию и в Столицу на Симпозиум, если поедет. Там таких любят. — Степан помолчал. — И последнее. Вы больше никому ничего не согласовываете. Никаких комитетов. Нужна солярка — пишете напрямую через терминал Ирис. Понятно?

Гуськов открыл рот. Закрыл. Кивнул. Глаза у него подозрительно блестели, и он старательно смотрел в сторону.

— Спасибо, — выговорил он наконец.

— Мне спасибо не надо. Идите работайте.

Гуськов пошёл со сцены, потом вспомнил про рассыпанные бумаги, вернулся, начал их собирать — руки не слушались.

А Степан взял микрофон, повернулся к первому ряду и сказал очень спокойно:

— Аркадий Станиславович.

Губернатор Северного округа не шевельнулся.

— Аркадий Станиславович, я к вам обращаюсь. Встаньте, пожалуйста. Вы у нас следующий.

Аркадий Станиславович поднимался долго.

Был он из породы, которую Степан знал наизусть: гладкий, ухоженный, с ровным загаром посреди осени. К трибуне он шёл уже с готовой улыбкой и заговорил, не дожидаясь таймера:

— Степан Васильевич, дорогой, тут ведь недоразумение! Гуськов — прекрасный работник, я его ценю, но он же человек эмоциональный, не вникает в бюджетный процесс. Средства на дорожное хозяйство выделялись в полном объёме…

Ирис-бухгалтер щёлкнула счётами, не дожидаясь просьбы.

— Справка. Средства на дорожное хозяйство округа выделялись в полном объёме четыре года подряд. До управления дошло сорок два процента. Остаток перераспределён внутри округа: реконструкция здания администрации — двести миллионов, представительские — восемьдесят, закупка служебного транспорта — сто двадцать. — Пауза. — Уточняю: три автомобиля представительского класса приобретены в тот же месяц, когда управлению отказано в закупке солярки по причине отсутствия средств.

Улыбка на лице губернатора застыла и стала похожа на трещину.

— Это… плановые расходы, они утверждены…

— Аркадий Станиславович. — Степан подался к микрофону. — Вы мне про плановые расходы не рассказывайте, я двадцать лет мэром был, я эти планы читал. Я вам один вопрос задам, а вы мне честно ответьте, при всех. — Он помолчал. — Вы знали, что у него грейдеры на ладан дышат?

Губернатор молчал.

— Знали. Он вам четыре года писал. — Степан положил ладонь на стол. — Ладно. Дальше не интересно. Отстранены. Дела передадите сегодня, Крайнов с вами разберётся отдельно — там не по нашей части, там по его. Сядьте.

Аркадий Станиславович сел мимо кресла с первого раза.

А в амфитеатре в эту минуту происходило то, ради чего, как понял позже Степан, всё сегодняшнее и затевалось.

Зал прозрел.

Люди одновременно уложили в голове две картинки. Первая: мужичок в мятом пиджаке, который пришёл без единой красивой фразы, рассказал про ржавые грейдеры и вышел отсюда с полным финансированием, новой техникой и прямым выходом на руководство. Вторая: их собственный губернатор, лощёный, с загаром, с идеальными отчётами, — отстранён и передан Крайнову.

Правила новой жизни стали наконец понятны и оказались они не страшными, а простыми до обидного.

Дальше Степан просто смотрел, потому что смотреть было на что.

По очереди у сцены пошло шевеление. Человек в третьем ряду очереди раскрыл свой доклад, полистал, беззвучно шевеля губами, и медленно закрыл. Потом сунул его под кресло — с таким лицом, будто прятал улику.

Через минуту сзади раздался звук рвущейся бумаги.

Он подействовал как выстрел стартового пистолета. Амфитеатр наполнился шелестом и треском. Люди рвали свои пятисотстраничные талмуды, комкали, запихивали в портфели, роняли под ноги. Пожилой начальник департамента, за минуту до того сжимавший папку с золотым тиснением, вырывал из неё листы и складывал стопочкой на коленях — видимо, надеясь спасти хоть титульный лист.

Впереди человек в костюме за миллион сдирал с шеи галстук. Стянул, сунул в карман, расстегнул верхнюю пуговицу, взъерошил укладку. Оглядел соседей — соседи повторяли за ним.

Кто-то напротив шёпотом репетировал, глядя в потолок:

— Мы… строим. Мы строим дороги. Нет, не так. Мы… мы асфальт кладём. Мы просто кладём асфальт, понимаете?..

— Не «понимаете», — сдавленно шептал ему сосед. — Он этого не любит. Просто: кладём асфальт. Столько-то километров. Без предисловий!

— А про синергию?

— Ты что, самоубийца⁈

Морозов, наблюдавший за этим с открытым ртом, повернулся к Степану:

— Василич. Ты видишь то же, что я?

— Вижу.

— Они ж на глазах эволюционируют. Прям тут! Как это… естественный отбор.

Орлов сложил ладони на трости и произнёс негромко, ни к кому не обращаясь:

— Много лет я жил в этой системе и точно знал: победить её нельзя. Ей можно только подчиниться или уйти. — Он оглядел рвущий бумагу амфитеатр. — А оказалось, довольно одного простого вопроса. «Объясни, зачем ты нужен?». И все готово!

— Так и вопроса-то раньше никто не задавал, — сказал Степан. — Некому было. Наверху свои сидели, они этот вопрос друг другу не задают.

Он потянулся к термосу, вспомнил, что чай кончился, и вместо этого посмотрел на список.

Четыреста тридцать два ведомства. Пройдено двадцать одно. До вечера, пожалуй, не управиться, а если и управиться, то к ночи, и завтра всё сначала — но это была уже понятная, посильная, честная работа, а не то болото, в котором Степан вяз

Хребет старой машины хрустнул сегодня утром, и хруст этот слышал весь зал.

— Ирис! — Степан поднял голову. — Чаю нам организуй, пожалуйста. Три стакана. И этот… как его… таймер обнови.

Красные цифры над сценой погасли и вспыхнули снова: 3:00.

— Следующий, — сказал Премьер-министр Империи и придвинул к себе список.

Глава 19

Лилит

Лимузин шёл по утренней Столице мягко, и в салоне пахло кофе.

Лилит сидела рядом с Котиком, положив ногу на ногу, и наблюдала за ним краем глаза. Незаметно наблюдать не выходило — он замечал всё. Замечаний, впрочем, пока не делал, а значит, можно было продолжать.

Зрелище того стоило.

Калев Воронов, стерший с карты Халифат, гроза континента и ужас мировых держав, — не выспался.

Он откинулся на спинку с чашкой в руке и медленно тёр висок. От нечеловеческой гладкости, что обычно сквозила в каждом его движении, осталось процентов девяносто. Посторонний не заметил бы и этого. Лилит же видела всё и внутренне таяла.

Котик не выспался. До чего же мило.

Подробности она знала с рассвета — не доложить ей после того, как по восточному крылу пронеслась чёрная пантера с диверсантом в зубах, было бы служебным преступлением. Ночью в кабинете успели побывать три пьяных патриарха с пороховым перегаром, дворецкий с пленными, Ирис со своими блокировками и трансформировавшийся Мурзифель. Про кота Лилит узнала с уколом досады. Она кормила эту наглую морду сметаной и колбасой и рассчитывала присутствовать при триумфе. Компания разошлась к двум. В шесть Калев уже работал.