Темный Лорд Устал. Книга XII (СИ) - Сказ Алексей - Страница 42

Она выдержала паузу.

— Сбылось — семьдесят четыре. Точность — тридцать четыре процента. Для сравнения подбрасывание монетки даёт пятьдесят процентов.

По залу прошёл первый за утро смешок — нервный, испуганный, но смешок.

— То есть, — уточнил Степан, — если бы вы вместо своего центра просто монетку кидали, страна получала бы прогнозы лучше и дешевле?

— Это… некорректное сравнение! — вспыхнул седой. — Экономика — сложная система, погрешность неизбежна!

— Погрешность неизбежна, — согласился Орлов, впервые за час подав голос. — Я с вашими прогнозами работал, когда премьерствовал. Помню прогноз тринадцатого года: устойчивый рост на четыре процента. В том году, если память мне не изменяет, встало три завода и обвалился кредит. — Он посмотрел на седого без всякого выражения. — Скажите честно, коллега, вы ведь все это даже не считали? Вы просто все согласовывали. Наверху говорили, какая цифра нужна, а вы под неё подгоняли модель. Так было?

Седой молчал.

— Так было, — сказал Орлов. — Ликвидировать.

Дальше Орлов взялся за своих, и вот тут Степан впервые увидел, за что этого человека боялась вся имперская номенклатура.

Он не повышал голоса и не спорил, а просто… спрашивал.

— Департамент формирования позитивного имиджа инфраструктурных проектов. Николай Львович скажите, чем занимался департамент.

— Мы информировали общественность о ходе реализации…

— Мост через Камилку, — сказал Орлов. — Ваш департамент четыре года информировал общественность о его строительстве. Ролики, публикации, торжественная закладка с оркестром — я сам на ней был, между прочим. — Он чуть склонил голову. — Скажите, Николай Львович, а мост-то где?

Тишина.

— Мост где, я спрашиваю? Я вчера смотрел спутник. Там опоры стоят. Четыре штуки, недостроенные.

— Финансирование было приостановлено…

— Финансирование строительства — приостановлено. — Орлов кивнул. — А финансирование вашего департамента шло все четыре года без перебоев, и вы все четыре года рассказывали стране, как хорошо идёт стройка. — Он помолчал. — Знаете, что мне в этом противнее всего? Мост можно было бы достроить на ваш бюджет. Ровно на ваш, я считал. Ликвидировать!

К девятому ведомству зал начал понимать правила.

К пятнадцатому — понял окончательно.

Морозов, отвечавший за самое весёлое, к этому времени вошёл во вкус и уже откровенно потешался, зачитывая названия из списка:

— Так, а это что у нас… «Управление по вопросам взаимодействия с общественными объединениями граждан в сфере досуга». — Он поднял голову. — Мужики, я двадцать лет мэр, я честно не понимаю. Это чего?

— Кружки, — обречённо сказал кто-то из зала. — Кружки они курируют.

— Какие кружки⁈

— Все. Танцевальные, шахматные…

— У меня в Котовске восемь кружков было, я их сам курировал, в свободное время! — искренне возмутился Морозов. — Вдвоём с завклубом! Сколько там у вас человек?

— Двести двадцать…

Морозов расхохотался в микрофон.

Смех этот — открытый, деревенский, ни капли не злой, но подействовал на амфитеатр страшнее любых приговоров. Потому что одно дело, когда тебя судят и совсем другое, когда над тобой смеются, а ты понимаешь, что смеются справедливо.

Степан оглядел зал и увидел, как в очереди начинается движение.

Люди с папками смотрели на своих предшественников, идущих к трибуне с точно такими же папками, и в глазах у них медленно проступало прозрение. Толстая папка перестала быть щитом. Она стала уликой, потому что чем она толще, тем очевиднее, что за ней ничего нет.

— Следующий, — сказал Степан и потянулся к термосу.

Чай кончился.

Следующий вышел к трибуне не сразу — постоял, потоптался, будто раздумывая, не сбежать ли.

Мужичок был неказистый. Пиджак мятый, дешёвый, из тех, что покупают раз в десять лет к похоронам и свадьбам. Лицо серое, невыспавшееся, с той въевшейся усталостью, которую Степан узнал мгновенно, потому что раньше видел такое в зеркале.

Папку он всё-таки принёс. Тонкую, картонную, перетянутую резинкой.

— Управление дорожного хозяйства Северного округа, — прочёл Степан. — Вы?

— Я. — Мужичок откашлялся. — Гуськов. Начальник.

Он положил папку на трибуну, дёрнул резинку — та лопнула, — и бумаги поехали. Он поймал половину, вторая половина спланировала на пол. Он наклонился было за ней, замер в неудобной позе.

И вдруг махнул рукой.

Выпрямился, оставив листы валяться, и посмотрел прямо в стол комиссии.

— Да чего я вам буду читать. — Голос у него сел от волнения и оттого прозвучал глухо. — Нет у нас никакой оптимизации векторов. Я это слово вчера в первый раз услышал, честное слово, я даже записал, чтоб выговорить.

2:31.

— Мы снег чистим, — сказал Гуськов. — Вот и всё наше управление. Четыре тысячи километров северных трактов, зимой заметает по крышу. Если мы не выйдем — встают все посёлки за Кантемировым, а там продуктовый завоз, там больница одна на три района, скорая по этому тракту ходит.

Он потёр лоб.

— Только чистить нечем. Грейдеров по списку двадцать восемь, на ходу — одиннадцать. Остальные ржа, запчастей не дают. Мы их чем попало чиним и какой-то матерью, я не преувеличиваю: у меня механик Витька из двух убитых машин одну рабочую собирает, гений мужик, ему бы медаль, а он на окладе сидит. — Гуськов набирал темп. — Солярку нам режут третий год. По нормативу на сезон нужно одно, а дают треть. Мы по ночам не выезжаем — экономим, потому что если в феврале солярка кончится, то всё, конец, тракты встанут до апреля.

1:44.

— Я писал. — Он говорил уже быстро, взахлёб, будто прорвало. — Я четыре года писал заявки, обоснования, докладные. Мне отвечали: не согласовано. Комитет не согласовал. Потом другой комитет. Потом первый снова, потому что форма бланка поменялась… — Он осёкся, вспомнив что-то, и обернулся к залу. — Слушайте, а это не вы там сидели, который бланки утверждал? Это из-за вас мне заявку три раза возвращали⁈

Худой человек с портфелем в четвёртом ряду попытался стать меньше.

— Из-за вас, — тяжело сказал Гуськов и снова повернулся к комиссии. — Простите. Не о том я.

— О том, — сказал Степан. — Продолжайте.

И тогда Гуськова прорвало окончательно.

Он развернулся к первому ряду, вытянул руку и ткнул пальцем — прямо в холёного человека в дорогом костюме, сидевшего с краю.

— А деньги-то есть! — крикнул он. — Деньги на солярку выделяются, я знаю, я в бюджете округа их видел своими глазами! Вон из него трясу четвёртый год, из Аркадия Станиславовича! А он мне: комитет не согласовал, Гуськов, потерпи, Гуськов, вот в следующем квартале, Гуськов! — Голос его сорвался. — А у меня в позапрошлом январе на Медвежьем тракте роженицу везли, и скорая села в занос, потому что мы этот участок не почистили, солярки не было! Ребёнок выжил, мать нет. Мне двадцать шесть километров нечем было почистить, понимаете вы⁈

В амфитеатре стало так тихо, что было слышно, как гудит подсветка таймера.

0:38.

Гуськов стоял, тяжело дыша, и, кажется, сам испугался того, что наговорил.

— Извините, — пробормотал он. — Я это… я не буду больше.

Ирис-бухгалтер щёлкнула счётами.

— Справка, — прозвучал сухой голос. — Управление дорожного хозяйства Северного округа. Штат — четыреста человек, из них руководящих должностей — три. Годовой бюджет — сто десять миллионов, что составляет два процента от бюджета ликвидированного сегодня Главного управления по мониторингу.

Пауза.

— Коррупционная составляющая — ноль процентов. Ни одного эпизода за одиннадцать лет. Закупки по минимальным ценам, автопарк — техника устарела. Фактическая эффективность при текущем дефиците финансирования — сто двадцать процентов от норматива. — Ирис-бухгалтер поправила очки. — Уточняю для комиссии: превышение достигнуто за счёт неоплаченных сверхурочных работ сотрудников. Средняя переработка по управлению — четыреста часов в год на человека. Оплачено — ноль.

Степан медленно поставил пустую крышку от термоса на стол.