Гонец в преисподнюю - Олди Генри Лайон - Страница 59

Это не умалит моего достоинства.

Небо зябко куталось в сплошной покров облаков. Зря, конечно, — погоды стояли тёплые, я бы сказал, приятно тёплые, сменив влажную жару, от которой я порой изнемогал. При желании даже в море можно было искупаться голышом, не испытывая неудобств. Временами, правда, без предупреждения налетал сильный ветер, словно разбойник, когда тот выскакивает из-за дерева перед путником. опрометчиво забредшим в чащу. Его порывы ладонями били в спину, чтобы тут же стихнуть, как не бывало.

Впрочем, когда я вспоминал, что творилось зимой на родине, в Акаяме, где небо куталось не в пуховые облака, а в клубящуюся метель, и без жаровни в доме, насквозь продуваемом ледяными сквозняками, можно было околеть, — да и с жаровней, если честно, тоже приходилось не сладко! — меня сразу прошибал пот, как при лютом зное, и я доставал платок, торопясь промокнуть вспотевшую грудь.

На Окинаве скорее околеешь с жаровней, честное слово.

О, сакура цветёт! Ага, на холме: гроздья темно-розовых колокольчиков, непривычных моему взгляду, свисают с ветвей. Юный Хисатака ещё осенью рассказывал, что сакура здесь зацветает в месяце ичигацу[25] — и цветёт до конца холодного сезона. Я ему не поверил, и напрасно.

— Фудзи?

— Да, господин…

— Пошевеливайся, бездельник!

— Да, господин. Не надо меня бить…

Вот же мерзавец, а? Я даже за плеть не взялся, а он сразу: бить меня, мол, не надо! Словно я только и делаю, что луплю его смертным боем. Рюхо оглянулся через плечо, смотрит на меня, как на людоеда, и Широно ухмыляется втихомолку.

Ладно, вон уже и въезд в Кумэмуру.

Двускатные крыши, синяя черепица. Лодка на воде залива. Два старика в лодке: один курит, второй глядит вдаль. Тёсаный камень набережной. Кривой можжевельник тянет ветви к небу. Чёрный флаг у табачной лавки.

Всё как и в первый мой визит.

Всё, да не всё.

4 «Мы скорбим вместе с вами…»

У ворот дома Рюсэна мы спешились.

Я кликнул пару мальчишек, благо их тут вертелось великое множество, кинул им медяк-другой — и велел присматривать за лошадьми. Мальчишки предложили отвести животных в казённую конюшню, но я воспротивился, — у Рюсэна мы наверняка задержимся, а если так, то лошадей заведут в конюшню хозяина дома.

Мальчишки огорчились, поскольку за дополнительные услуги ожидали дополнительную плату, а мы, также приняв скорбный вид, соответствующий цели визита, вошли во двор.

К счастью, ворота были не заперты.

С лошадьми я оставил и Фудзи. Обрадованные столь исключительным соседством, маленькие конюхи мигом притащили ему дощатый табурет, и вовремя — ноги у моего слуги подкашивались.

Во дворе на нас сперва не обратили внимания. Нет, не так — на нас сразу обратили внимание, но усердно делали вид, что мы не гости, а призраки-невидимки. Метельщики, опустив взгляды долу, подметали двор, и без того чистый, хоть ешь прямо с земли; туда-сюда носилась челядь, таская связки бумажных денег, предназначенных для сожжения, гирлянды медных колокольчиков, издававших дребезжащий звон, и корзины с мелко нарезанной красной бумагой, назначение которой осталось для меня загадкой. Челядь также носила белые повязки, но не на головах, а на руках, поверх рукавов одежды.

Сегодня здесь не было никого, кто надел бы безрукавку на голое тело.

Из дальней части дома неслись заунывные песнопения на языке, какого я не понимал. Разобрать удалось только часто повторяющееся имя Амитабха, — здесь тоже чтили будду Амиду, только в иноземном произношении.

Я собрался позвать кого-нибудь, чтобы он доложил о нашем прибытии, но тут на крыльцо вышел Рюсэн. Судя по всему, его предупредили без моего вмешательства. Сегодня Рюсэн облачился в темно-синий, довольно узкий халат до пят, из-за чего глава семьи двигался с величественной медлительностью.

Белую повязку он носил на голове.

— Только родственники, — шепнул мне Рюхо.

— Что?

— Только родственники повязывают голову траурной повязкой. Остальные носят на руке.

Я кивнул, показывая, что оценил наблюдательность и услужливость секретаря. Это он вовремя, да и я не оплошал, спрятав повязки до поры. Хороши бы мы были, демонстрируя траур так, будто набиваемся в родню!

— Рюсэн-сан, — сказал я, подходя к крыльцу и кланяясь. — Примите наши искренние соболезнования!

— Да, — невпопад откликнулся Рюсэн. — Конечно. И, помолчав, добавил:

— Благодарю.

Сойти с крыльца он и не подумал. Для разговора с ним мне приходилось задирать голову. Так говорят низшие с высшими.

— Мы скорбим вместе с вами, Рюсэн-сан. Я счёл необходимым лично…

— Да, — перебил меня Рюсэн. — Я тронут.

Он смотрел на меня — нет, он смотрел мимо меня, старательно избегая встречаться со мной взглядами. Лицо его утратило всё обаяние, всю привлекательность: непроницаемая маска, не имеющая ничего общего с привычным улыбчивым обликом. Губы плотно сжаты. На скулах играют желваки. Складка меж бровями.

И напряжение в позе.

Он словно ждал, что я сейчас кинусь напролом, желая силой прорваться в дом, и надо сделать всё возможное, чтобы остановить меня. Что происходит? Неужели его так потрясла смерть тётушки?!

— Благодарю, — повторил Рюсэн. — Вы оторвались от важнейших служебных дел, чтобы присоединиться к нам в день печали. Я ценю это. И не смею далее злоупотреблять вашей добротой.

Звать нас в дом он и не подумал. Напротив, он гнал нас прочь. Понять его слова иначе было невозможно. Поведение Рюсэна граничило с оскорблением. И он прекрасно знал, что здесь и сейчас, в день траура, при челяди и членах семьи, я не смогу ответить ему, как подобает.

Я помнил приятного собеседника. Помнил чиновника. Помнил делового человека. Но такого Рюсэна я не знал.

— Вы правы, — холодно ответил я, с трудом сдерживая ярость. — Нас ждёт служба. Ещё раз соболезную вам в вашей утрате.

И повернулся к крыльцу спиной, намереваясь уйти.

— Дело, — бросил он мне вслед.

— Что?

— Дело, открытое по заявлению моей покойной тёти. Убедительно прошу вас закрыть это дело.

— Почему?

— Заявительница скончалась. Её муж, подозреваемый в фуккацу, так и не найден. Скорее всего, он тоже скончался. В любом случае, на семейном кладбище есть его могила. Дело следует закрыть, это бессмысленная трата времени и сил.

Настал мой черёд молчать, а его — ждать ответа.

— В управе Карпа-и-Дракона, — после долгой паузы ответил я, — делам дают ход согласно действующим законам и распоряжению старшего дознавателя. Точно так же и закрывают дела. Никто не может говорить мне, что дело следует открыть или закрыть.

— Тем не менее… — перебил меня Рюсэн.

— Повторяю: никто. Дело, открытое по заявлению покойной госпожи Минчу, будет рассмотрено должным образом. Дознание завершится, когда я сочту, что это надо сделать.

— Но я… Моя тётушка упокоилась!..

— Мне от всей души жаль несчастную госпожу Минчу. Она не заслужила такой участи. Но к делу это отношения не имеет.

— Со своей стороны замечу… И тут вмешался Рюхо.

— Умерла моя бабушка, — во всеуслышанье объявил он. — Никто не имеет права помешать моему прощанию с ней! Небеса, будьте мне свидетелями!

И Рюхо взбежал на крыльцо.

Рюсэн загораживал ему дорогу, но Рюхо не сбавил шага, и его надменный дядюшка отошёл, нет, отскочил в сторону самым позорным образом. Мне показалось, что взбешённый Рюсэн велит челяди схватить наглеца, задать ему трёпку и выбросить за ворота, — челядь глазела на происходящее, раскрыв рты, а Широно нахмурился, собираясь вступиться за сослуживца! — но, к счастью, хозяин дома понял, что потеряет лицо, устроив семейный скандал в такой день.

Он всего лишь пожал плечами и остался недвижим.

— Мы обождём за воротами, — уведомил я его. — Да, ещё: Рюсэн-сан, у меня к вам просьба!

— Просьба? — не понял он.

— Снаружи ждёт мой слуга. Он болен, и я боюсь, что пешком он не дойдёт до управы. Не позволите ли вы мне взять для него мула из вашей конюшни? Уверяю, что верну мула в целости и сохранности. Как будет лучше, оставить его в городской конюшне, чтобы вы забрали при случае, или отправить сюда с посыльным?