Гонец в преисподнюю - Олди Генри Лайон - Страница 58

Ага, задрожал. По спине видно.

О чём он хочет просить? Повысить ему жалованье? Разрешить поменяться должностями с архивариусом Мияги? Дать позволение жениться на Манци? В первых двух просьбах, какими бы безумными они ни были, я бы отказал, на третью, ещё более безумную, ответил бы согласием, — хотя бы для того, чтобы полюбоваться зрелищем, куда более изысканным, чем поклоны секретаря. Жаль, что эта мечта несбыточна.

— Говори, — повторил я, насладившись паузой.

— Нижайше молю отпустить меня сегодня со службы!

Вот чего я не ожидал, так это банальной просьбы о кратковременном отпуске. В целом, я мог без хлопот отпустить его и на день, и на два. Почему нет? Если явятся посетители, архивариус с лёгкостью подменит секретаря, а не он, так юный Хисатака.

Но наука господина Сэки стучала в моё сердце.

— Причина?

Брюзгливый тон ясно говорил, что причина должна быть веской. И Рюхо меня не разочаровал.

— Утром скончалась моя достопочтенная тан-гу.

— Кто?

Меня объял ужас.

Тэнгу, услышал я. После общения с Широно, когда наш забияка ещё был краснолицым и длинноносым слугой, а в особенности после пренеприятнейшего знакомства с Карасу, убийственным Вороном, который сломал мне ногу одним нажимом когтей, я с предубеждением относился ко всему, связанному с тэнгу. Узнать, что у моего секретаря в родне — а где ж ещё?! — имеются эти зловредные существа…

— Прошу прощения, — спохватился Рюхо, испуганный моей внезапной бледностью. — Тан-гу — это моя двоюродная бабушка по материнской линии. Посыльный из Кумэмуры уведомил меня об этом трагическом событии.

Мы говорили на моём родном языке. Поэтому Рюхо назвал деревню, где родился, Кумэмурой, а не Куниндой, как делал это с детства.

Он развёл руками:

— Я должен быть с семьёй. Вы — благородный человек, вы меня поймёте. Служебный долг превыше всего, поэтому одного дня мне хватит для подобающего прощания. Если же позднее вы отпустите меня на похороны, я буду благодарен сверх всякой…

Бабушка, значит. Двоюродная. Ну, это лучше, чем тэнгу.

Бабушка?!

— Госпожа Минчу? — мои глаза полезли на лоб.

— Да, Рэйден-сан.

Видя изумление начальства, ещё недавно грозного и сурового, Рюхо позволил себе вернуть некую вольность поведения.

— Умерла?

— Да, Рэйден-сан.

Боюсь, в эту минуту я был похож на умалишённого. Не так давно госпожа Минчу посещала управу в сопровождении своего племянника Рюсэна. Во время визита она была насмерть перепугана, но насмерть — это фигура речи, а так женщина выглядела вполне здоровой и бодрой.

И не настолько старой, чтобы вскорости угаснуть.

Я молчал, переваривая дурную новость. Рюхо тоже молчал, кусал губы. Воцарившееся молчание пугало его, он плохо понимал, чего ждать от переменчивого начальства. Это хорошо. Нет, это плохо, очень плохо, — у секретаря внезапно умерла бабушка, пусть даже и двоюродная. Что тут хорошего?

— От чего она умерла?

— Сердце, должно быть. Бабушке стало плохо во время посещения рынка. Домой её принесли уже мёртвой.

Что, подумал я, если возвышенные истории, какие ложатся в основу пьес Тикамацу Мондзаэмона, Кандзэ Кодзиро Нобумицу и других прославленных драматургов, случаются в повседневной жизни чаще, чем это можно предположить? Муж госпожи Минчу, с которым она прожила множество лет, опора всей её жизни, решился на опасную авантюру, пропал без вести, затем был признан мёртвым, погребён, так сказать, в пустом гробу с травой, далее госпожа Минчу в страхе созналась, что знает о мужнином замысле — корыстном фуккацу; в её присутствии великим и ужасным старшим дознавателем было открыто дело о преступлении (глухое и безнадёжное, это я вам говорю, как великий и ужасный!), и, наверное, вернувшись домой, женщина ела себя поедом в три раза усерднее, нежели раньше…

Будь её сердце камнем, и то могло бы не выдержать.

Подушка подо мной стала жёсткой. Брызги пены с изображения на стене попали мне за шиворот. Озноб пробежал по хребту — вниз, до самой поясницы.

— Найди Широно, — велел я. — Пусть возьмёт на конюшне трёх лошадей.

— Зачем? — не понял Рюхо.

— Мы едем с тобой.

— Но зачем же?!

— Принести свои соболезнования, болван! — гаркнул я.

Теперь уже не я, а Рюхо был похож на умалишённого. Меньше всего он ожидал, что начальство, столь уютно обосновавшееся в своём просторном кабинете, вздумает его сопровождать.

— Ага, — тупо произнёс он. — Покорнейше благодарю.

Я махнул рукой, отпуская его.

3 «Не надо меня бить…»

Дорогою мы молчали.

Вопреки служебному положению я приказал Рюхо ехать первым. Мы с Широно двинулись следом. Поначалу секретарь ёрзал в седле и поминутно озирался, всем видом показывая, что недостоин чести возглавить процессию, но вскоре оправился и прекратил страдать напоказ.

Голову Рюхо повязал белой траурной повязкой — широкой, во весь лоб, с надписью, какую я не мог прочитать, поскольку иероглифы были незнакомыми. Что там читать? Траур и есть траур. Я и сам заготовил точно такую же повязку, разве что надписал её на родном языке, но по здравому размышлению спрятал повязку в рукав. Надеть её я собирался уже по приезду, когда Рюсэн, как глава семьи, пригласит нас в дом, — истинная скорбь требует удачно выбрать момент для проявления.

Глядя на меня, Широно тоже подготовил повязку — и сунул за пазуху.

Последним, всё больше отставая, тащился Фудзи. В кабинете, выслушивая просьбу Рюхо, я совсем забыл о нём. Слуга забился в угол, где и сидел тише мыши, а когда секретарь вышел вон, Фудзи подполз к помосту на коленях.

— Умоляю снизойти к моей дерзкой просьбе…

— У тебя тоже умерла бабушка? — буркнул я.

То, что Фудзи слово в слово повторил сказанное секретарём, почему-то вызвало у меня прилив беспричинного раздражения.

— Нет, господин. Я всего лишь прошу позволить мне не сопровождать вас в Кумэмуру, а остаться здесь, в управе. Ещё лучше, если вы разрешите мне вернуться домой…

— С какой стати?

— Думаю, я заболел, господин. Я еле держусь на ногах, поверьте.

Болеют ли каонай? Сказать по правде, я не имел об этом ни малейшего понятия. Мигеру никогда не жаловался на здоровье, а состоянием других безликих я не интересовался.

— Утром ты был здоровей быка. Ел за двоих, выкурил трубку, пока ждал меня на улице. В управу шёл вприпрыжку, я сам видел!

— Утром я бодрился, господин. Думал, быстро оправлюсь.

— И что?

— Не оправился, господин. Простите слабосильного!

Врёт, уверился я. Лентяй. Неохота брести пешком в далёкую деревню, вот и решил отсидеться здесь, за чашкой чая, а то и дома, в тишине и покое. Разбаловал я тебя, милейший Фудзи, вот и пожинаю горькие плоды.

— Ты пойдёшь со мной.

— Господин…

— И слышать не хочу! Собирайся.

— Да, господин.

В пути я сто раз пожалел, что взял Фудзи с собой. Врал он или говорил правду о своём скверном самочувствии, но этот негодяй всё время отставал. Плёлся нога за ногу, после очередного окрика спохватывался, нагонял нас, заверял, что это больше не повторится, а потом опять начинал отставать. Я сперва решил было угостить его ударом плети, но вскоре отказался от этой идеи, — не хотелось бить слугу при Широно и Рюхо. Да и вообще не хотелось.

По лицу человека зачастую можно понять, действительно он болен или притворяется. Бледность или, наоборот, нездоровая краснота, пот на лбу, губы, обмётанные лихорадкой… Увы, даже вели я Фудзи снять маску, что станет ясным при взгляде на ту дрянь, какая заменяет ему лицо? Лишь одно — в данном случае имело место корыстное фуккацу, кара свершилась, вот и всё.

Отправить его назад, в город?

Тоже нехорошо выйдет — ни слуга, ни подчинённые не должны видеть, что господин меняет решения при виде чьей-то слабости, настоящей или притворной. Ладно, до деревни он как-нибудь доплетётся. Отдышится, отсидится в тенёчке, а там, собираясь в обратный путь, я одолжу у Рюсэна мула. Безликие не ездят верхом, но один раз можно сделать исключение.