Гонец в преисподнюю - Олди Генри Лайон - Страница 19

«Двое слуг или подручных, — сказал безликий Фудзи, — сложением похожих на борцов. Они следили, чтобы я не сбежал…»

— А вот ещё, начальник! У меня посмотрите!

Третий здоровила. Тигр, пион, волны. Чешуйчатые кольца.

— И у меня!

Четвёртый здоровила. Пятый.

— Придурки, — мрачно заметил мастер Гадзёко, заканчивая мучить меня на сегодня. — Тупые придурки. Никакого воображения! Один сделал, и все хотят точно такую же! Нет, чтобы змею, как защиту от бед! Или решительность в виде хризантемы… Богатство, бесстрашие и слабоумие!

— А что накалывают себе люди других начальников? — спросил я.

Резчик вздохнул с такой невыносимой печалью, что в другом ответе я не нуждался. След, на который я встал с великой надеждой, немедля завёл меня в тупик.

— Ждите на улице! — велел я тиграм и пионам. — Скоро буду!

И вновь обратился к резчику:

— Гадзёко-сан, мне в управу нужен мастер татуировок. Не согласитесь ли вы на эту должность?

Резчик молчал. Думал.

— Жалованье вам положат недурное, заверяю вас! Опять же, всё время сидеть в управе вам не понадобится. Если что, я могу направлять моих служащих сюда, в ваш дом.

Резчик думал. Молчал.

— Нас не слишком много, Гадзёко-сан. И вряд ли в ближайшее время станет сильно больше…

— Я в годах, — медленно произнёс старик. — Сейчас я работаю только над теми заказами, какие вызывают у меня интерес. Их мало, очень мало. Но и сил у меня мало! Простите, но я вынужден отказаться.

— Жаль, — огорчился я. — Очень жаль.

— Но я предложу вам выход из тупика. У меня есть внук. Татуировки, которые вы видели на этих безмозглых тупицах, — его работа. Внук полностью перенял моё искусство. К сожалению, у него помимо достоинств есть один недостаток.

— Какой?

— Он — внучка.

— Не понял?

— Внучка, говорю. Ну, девушка, что тут понимать! Не все хотят, чтобы наколку им делала девица. Мне стоило превеликого труда доказать людям начальника Канасуку, а также людям других начальников, что их мужская гордость не пострадает от подобного расклада.

Он ещё раз вздохнул:

— Внучке тоже пришлось потрудиться. За это время у неё сильно испортился характер. Не думаю, что кто-нибудь возьмёт её замуж.

— Я не собираюсь брать её замуж, — прервал я старика. — Я предлагаю ей работу. Что до характера… Резчик управы, где я служил до приезда на Окинаву, был ночным кошмаром в сравнении с мальчиками начальника Канасуку. Видели бы вы его шрамы!

— Шрамы? — заинтересовался мастер. — И на лице?

— Через левую глазницу. Глаз вытек, там всё заросло диким мясом.

— Я бы с ним поработал, — внезапно заявил старик. Взгляд его сверкнул, как у молодого. — Шрам через глазницу, дикое мясо? Там можно наколоть чудесный рисунок!

3 Пион и волны

Дом начальника Канасуку располагался в центре города, в квартале Цубойя, где каждая вторая лавка была посудной, а каждая первая мастерская — гончарной. По дороге я узнал, что это самый уважаемый квартал в городе, а вот это самая уважаемая улица, а это самый уважаемый дом — ну, разве что кроме королевского замка Сюри.

— Доказательства? — спросил я.

— В этом доме живёт начальник Канасуку!

— Доказательства убедительны, — согласился я. Здоровилы громогласно восхитились моим острым умом.

В дом они не пошли, оставив меня на пороге. Я постучал, услышал любезное приглашение войти, вошёл, разулся — и замер, поскольку дорогу мне преграждала коленопреклонённая служанка в темно-розовом кимоно: юная красавица, похожая на…

Ага, на цветок пиона. Богатство, значит, и успех.

— Счастлива видеть господина, — прощебетала она. — Прошу следовать за мной.

И поднялась без малейших усилий, словно восстав из воды, потекла, поплыла, заструилась по коридору. Оставив плети на стойке для оружия, я двинулся за ней.

Если снаружи было видно, что дом выстроен из камня, — к чему я до сих пор не привык на Окинаве! — то внутри меня окружало знакомое с детства дерево. Кипарис и криптомерия стенных панелей, бамбуковые решётки внутренних стен и раздвижных дверей, и конечно же, рисовая, слегка просвечивающая бумага на этих решётках. Я ожидал, что меня проведут в гостиную, но нет, служанка миновала закрытую комнату, которую я опрометчиво счёл гостиной, и свернула направо.

— Сюда, господин. Дверь отъехала в сторону.

Первым, что я увидел, была бочка с водой. Бочка стояла в углу, над водой поднимался слабый пар. Вторую служанку я увидел не сразу — он припала к полу, награждая меня земным поклоном.

— Рада видеть господина, — спела она. — Сегодня у нас счастливый день.

— Поднимитесь, прошу вас.

— Не смею.

— Поднимитесь, я смущён.

— Только с вашего разрешения.

— Я его уже дал.

Второй служанке было лет тридцать, может, больше. Впрочем, она сохранила приятные очертания тела и миловидность лица. Глубокий синий цвет её кимоно, обшитого по краям белой каймой, сразу вызывал в памяти орнамент в виде морских волн.

На языке Чистой Земли она говорила без труда, с местной напевностью. Я уже понял, что изменение высоты звука для тех, кто чаще пользуется мяукающей речью империи Тюгоку, значит больше, чем для меня, и порой и вовсе меняет смысл сказанного.

Понять-то понял, но не привык.

— Раздевайтесь, господин.

— Что?!

— До пояса. После посещения мастера Гадзёко вам следует умягчить кожу. Так корок будет гораздо меньше.

— Я…

— Садитесь сюда, пожалуйста.

— Нет, я…

— Позвольте, я помогу.

Будда Амида, оглянись! Меня взяли в плен. Дверь закрылась сама собой. Я стоял, а вот я уже сижу на плоской подушке, и кимоно падает с моих плеч, удерживаемое лишь поясом, шуршащим облаком опускается на колени и бёдра, частью ложится на пол. За ним следует и второе, нижнее кимоно. Голый по пояс, я сижу, а женщины хлопочут вокруг, восхищаясь моим телосложением и работой множества мастеров, украсивших мою тело истинными произведениями искусства. Влажная, мягкая, тёплая ткань со всей возможной деликатностью касается плоти, уязвлённой иглами и раздражённой от краски; ткань ныряет в бочку, стряхивает излишек воды обратно — и вновь приникает ко мне без малейшего трения. Пахнет корой табу-но-ки и алойным деревом шаму, хотя я не вижу, где стоят благовонные палочки. Откидывается крышка шкатулки, украшенной перламутром, в ароматы вплетается резкий запах мази — я знаю этот запах, такую мазь дал мне напоследок резчик Гадзёко! — и нежные пальчики втирают снадобье в многострадальную кожу старшего дознавателя, радующегося, что ему больше никогда не придётся менять старую татуировку на новую, надо лишь немного потерпеть, и теперь это уже навеки; боль уходит, стихает, цветок пиона благоухает с одной стороны, морские волны пенятся с другой стороны, а между ними блаженствует тигр, символ бесстрашия, разомлевший тигр, кто ещё, если не тигр…

— Вы позволите вопрос?

Это говорят не они. Это говорю я. Знали бы вы, как трудно мне было заговорить! Гору поднять, и то было бы легче!

— Всё, что угодно, господин!

— А где хозяин дома? Начальник Канасуку присоединится к нам?

— Увы, — старшая служанка опускает глаза, трепеща длинными ресницами. — Господин Канасуку в отъезде.

— Как? Где? Почему?!

— Скоро начнётся сезон дождей, — объясняют морские волны. — Господин Канасуку страдает сухотами, влажный климат в Нахе и без того вреден для него, а в сезон дождей вреден вдвойне.

— При болезни кеккаку[8], — подхватывает пион, — лекари советуют больным в конце весны перебираться в горы, если есть такая возможность. Господин Канасуку сейчас пребывает на горе Дайсэкирин…

— …в храме богини Кикоэ-огими. Это на севере острова…

— Он вернётся через полтора месяца и сочтёт честью лично…

— …оказать вам уважение.

— Вы давно служите у начальника Канасуку?

— Давно ли? — морские волны задумываются, замедляют движение. — Вот уже двенадцать лет я верно служу господину Канасуку в качестве его жены.