Вдова (ЛП) - Гришем (Гришэм) Джон - Страница 40

Когда Саймон пришел вскоре после восьми, Рэймонд был не совсем трезв, но и не пьян. Он мог пить весь день и удерживать содержание алкоголя в крови примерно на уровне 0,10 — приятный хмель, который ему ничуть не мешал. Саймон согласился на бурбон, но от сигары отказался. Рэймонд положил ноги на огромный стол.

— Расскажи мне свою историю, но только то, что мне необходимо знать. Не все подряд, понял?

Саймон прежде никогда не делился секретами с уголовным адвокатом и не понимал, чего именно Рэймонд хочет услышать.

— Разве нам не надо что-нибудь подписать? Соглашение о представительстве, гонорар — чтобы все было официально?

Рэймонд отмахнулся сигарой.

— Потом. Следующие двадцать минут мой гонорар — пять долларов. Я хочу услышать твою историю. Бумаги оформим потом.

— То есть у нас уже отношения адвокат — клиент?

— Да-да. Давай к делу.

Выслушав основы, Рэймонд перебил:

— Значит, ты не знаешь, что показало вскрытие?

— Нет. Детектив Барр не сказал.

— Барр нормальный парень. Умом не блещет, зато упорный и крепкий. Я несколько раз допрашивал его в суде.

Рэймонд выпустил облако дыма с таким видом, будто каждый раз растирал Барра в порошок и, возможно, еще захочет об этом рассказать.

Саймон сказал:

— Но Тедди Хаммер довольно явно намекнул, что смерть была неестественной.

— Хаммер — придурок, — ответил Рэймонд, снова выпуская дым.

Уверен, он твой большой поклонник. Мы что, продвигаемся, обзываясь?

— Он выглядел очень уверенным. Меня ни в чем не обвиняют, Рэймонд, но я чувствую подозрение.

— Подозрение? Да это кошмар для репутации. Алчный адвокат узнает, что у милой старушки тайное состояние, составляет завещание, которое дает ему контроль над ее активами, потом убеждает ее — раненую, под лекарствами, в больнице — подписать доверенность и предварительное медицинское распоряжение, которые дают ему еще больше власти, включая право отключить аппарат жизнеобеспечения. Что он и делает — очень кстати, тридцатого декабря, когда год уже на исходе, и она едва успевает умереть в прошлом году, когда налога на наследство нет, так что у упомянутого алчного адвоката появляется еще больше денег, которыми можно распоряжаться. Смерть подозрительная, а алчный адвокат из кожи вон лезет, чтобы как можно быстрее кремировать останки — по его идее, не по ее, — пока никто не начал задавать вопросы. Ты сказал «подозрение»?

Саймон никогда в жизни не чувствовал себя настолько виноватым.

Рэймонд загнал его на канаты и продолжил добивать.

— Сынок, за дело об убийстве я беру двести тысяч долларов вперед. Ни центом меньше.

Саймон думал, что готов к потрясению. Как выяснилось, нет. Он понятия не имел, сколько известный судебный адвокат берет за дело об убийстве, но предполагал несколько меньшую сумму.

— У меня таких денег нет. И я вовсе не уверен, что мне вообще что-то предъявят. Просто полиция вынюхивает, а я не хочу сделать неверный шаг.

— Умница. Вот что предлагаю. На начальном этапе прикрою тебя. Когда Барр вернется с новыми вопросами, скажешь, что я тебя представляю. Иногда это отпугивает полицейских, иногда нет. Я наеду на Барра и выясню, насколько все серьезно. И до обвинительного акта буду работать pro bono.

— Никакого обвинительного акта не будет, потому что я ничего не сделал. Мне просто нужно с кем-то разговаривать.

— Отлично. Разговаривай со мной и делай, что я советую. Если станет серьезнее, поговорим еще раз.

Под потолком висело синее облако, комнату пропитал густой запах дорогого табака. Саймону было страшно, и уходить не хотелось.

— Если предложение еще в силе, я возьму одну из сигар.

Рэймонд улыбнулся.

— Угощайся. А я налью нам еще.

ГЛАВА 32

В пятницу утром Саймон наконец набрался смелости сделать звонок, который следовало сделать много месяцев назад. Если бы Элеанор настояла на своем, Уолли узнал бы обо всем давным-давно.

Тот ответил теплым:

— Ну, доброе утро, Саймон.

После двух минут обязательных любезностей Уолли сказал:

— Я видел судебный запрет и слышал, что похоронами занимаешься ты. Что происходит?

— Уолли, история длинная, поэтому скажу коротко. В марте Элеанор пришла ко мне и попросила составить новое завещание. Сказала, что недовольна тем, которое подготовил ты, и хочет кое-что изменить. Я сделал, как она просила. Новое завещание было подписано через два месяца после твоего. Так что твое отменено, недействительно и силы не имеет.

— Похоже на повод для иска, Лэтч.

— Именно такой реакции я и ожидал. На твоем месте я бы не горячился. Твое завещание ничего не стоит, его лучше выбросить. О нем никто не знает, Уолли, как не знает и о маленьком денежном подарочке тебе, прописанном мелким шрифтом. Попробуешь открыть наследственное дело по своему завещанию — конечно, начнется большой спор. Но твоя первая проблема — этот дар самому себе, выплачиваемый напрямую при открытии наследственного дела: неприкрытая попытка адвоката по наследственным делам отхватить наличные у милой старушки, которая ему доверяла. Попробуешь представить свое завещание или оспорить мое — я подам жалобу в коллегию адвокатов штата и приложу твой документ.

— Сукин ты сын.

— Ругайся сколько хочешь, Уолли. Меня не заденет.

Тот выругался еще несколько раз, потом успокоился.

— Когда ты представишь свое завещание?

— Не знаю. Надо спросить судью Пойнтер. Похоже, теперь она всем заправляет.

— Слышал про вскрытие. Зачем? Ей было восемьдесят пять.

— Не моя идея. Похоже, Клайд и его брат Джерри наняли крутого вашингтонского адвоката, чтобы все застопорить. Клайда помнишь?

— Очень смешно, Лэтч. Видимо, он избил не того адвоката.

— В матче-реванше ты его сделаешь.

— Смешно. Можно взглянуть на завещание, которое составил ты?

— Только после того, как его представят суду.

— Кому достаются деньги?

— Куче некоммерческих организаций. Семье и друзьям — ничего.

— Деньги-то нашел?

— Вроде бы. А ты?

Уолли долго молчал.

— Не совсем. Позвонил нескольким людям, которых она называла, но глубоко не копал.

Теперь столь же долго молчал Саймон, но прежде чем он успел ответить, Уолли сказал:

— Хреново ты поступил, Лэтч. Надо было мне сказать.

— И что бы это дало? Скорее всего, только иск, поданный сгоряча.

— Надо было сказать, — повторил он уже почти печально, словно только что узнал, что большая куча денег — состояние, на которое он рассчитывал, — исчезла.

Не успев остановиться, Саймон выпалил:

— Элеанор не хотела, чтобы я тебе говорил.

Это была чудовищная ложь, но Элеанор умерла, и Уолли никогда не узнает правды.

Еще долго после окончания разговора Саймон не мог поверить, насколько легко и убедительно соврал.

Просидев за столом еще один бесполезный час, Саймон почти слышал, как стены сдвигаются. Здание было построено в 1904 году, деревянным стойкам стен и большей части штукатурки исполнилось больше века. Они двигались, сантиметр за сантиметром, медленно ползли к центру, где неизбежно сойдутся с грохотом и раздавят его. Выхода не было, бежать некуда, говорить не с кем. Кроме Рэймонда — нового адвоката, который пока работал бесплатно и уже искал повод бросить его, если станет жарко. А разговоры с Рэймондом сами по себе были испытанием: ни одна беседа не обходилась без как минимум двух баек о его старых судебных победах. О поражениях он не рассказывал никогда.

Иногда Саймон слышал скрип пола, стон стен, щелчки вентиляционных коробов, крошение штукатурки — и очередная греза рассыпалась. Грезил он часто, потому что постоянно уставал от недосыпа. Аппетита не было — к еде, во всяком случае, — зато его тревожило, что он слишком много пьет. По утрам в голове порой оставалась легкая паутина: ничего такого, что испортило бы день, лишь небольшие боли, предупреждавшие, что пора сбавить. Как там говорится? «Если тебе кажется, что ты, возможно, слишком много пьешь, значит, так и есть».