Кина не будет - Каневский Александр Семенович - Страница 55

— Я его с собой в Болгарию беру, — сообщила родителям Степанида. — Будет у нас свадебное путешествие перед свадьбой.

Папа, откупорив водку, пытался штопором вытащить пробку из винной бутылки.

— Позвольте!

Стёпа забрала у него бутылку, вынула штопор и ударила ладонью о дно. Пробка пулей вылетела из горлышка и попала в курицу, прогуливающуюся по двору. Курица опрокинулась на спину.

— Вот и закуска, — спокойно заметила Стёпа.

Узкая улочка на старой Пересыпи. На противоположных тротуарах, у своих подъездов, сидят две старые одесситки и беседуют через улицу. Одна из них мадам Дудко, теща Тихона. Она — необъятных размеров, напоминает бадью с тестом, в которое положили слишком много дрожжей. На тротуаре стоит тазик с горячей водой — она в нём парит ноги.

— …Я ему говорю, доктор, мне трудно дышать. Он говорит, у вас большой живот. Я говорю, это не живот, а комок нервов. Он говорит…

Подъезжает машина с паровозной трубой. Высыпают дети, окружают бабушку.

— Рыбочки мои золотые! — воркует мадам Дудко, обцеловывая внучат. — Бабушка вас сейчас угостит чем-то вкусненьким…

Она вынула ноги из тазика и босиком зашлепала во двор, по пути крикнув соседке, указывая на тазик:

— Маня, посмотри, чтоб собаки не вылакали.

Дети сидят вокруг стола. У каждого в руках бутерброд — это батон, разрезанный вдоль и намазанный повидлом. Такой же батон в руках у мадам Дудко.

— Как я их возьму? Как? У меня же не осталось ни одной здоровой внутренности! — объясняет она Тихону. — Я еду в санаторий. А что? Манька ездила уже два раза. Она думает, что она сливка общества!

— Дети так хотели побыть с бабушкой, они очень скучают, — предпринимает последнюю попытку Тихон.

— Солнышки мои бриллиантовые! Вот! — Она торжественно передает ему старинный альбом. — Пусть у них будут бабушкины фотографии.

Иван Кириллович Скачко обедает у себя дома. Рядом за столом жена. Подает домработница. Все чинно, солидно. Из прихожей доносится голос дочери, ее смех. Она с кем-то говорит по телефону.

— Ты бы всё-таки позвала её, — бросает Иван Кириллович жене.

Та немедленно выполняет команду.

— Лариса! Папа настаивает!

— Повторяю: я обедала у Анюты! — кричит в ответ дочь и продолжает болтать по телефону. Положив трубку, заглядывает в гостиную. — Звонил Глеб, сказал, что зайдёт за вещами: он едет в Болгарию.

— Когда зайдёт?

— Когда вас не будет. Я пошла.

— Куда?

— К Анюте. Её папа научил нас играть в лото.

Хлопнула входная дверь — дочь убежала.

— Слушай, а тебе не скучно? — вдруг спросил Иван Кириллович у жены.

— Что?

— Да так… — Помолчали. — Сегодня Зубко приглашает в ресторан. У него день рождения. Пойдём?

— А может, тебе это не престижно?

Скачко с удивлением посмотрел на жену.

— Ну и словечки у тебя появились!

Нарядный зал ресторана ярко освещён. Играет оркестр. За одним из столиков — Цезарь, Стёпа, Глеб и Люсик. Цезарь наполняет рюмки.

— Не люблю я эти напёрстки десять раз опрокидывать, — ворчит Стёпа. — Лучше больше, но сразу. — Она выливает водку из своей рюмки в фужер, затем переливает туда же содержимое рюмки Люсика. — Тебе не надо, не привыкай!

Глеб выплёскивает ей и свою рюмку.

— Мне нельзя — я на работе.

— За удачное путешествие! — Цезарь выпивает и закусывает таблеткой валидола. Объясняет: — Шалит машина. Как заправлюсь, начинает тарахтеть. — Указывает на Святослава. — Его я воткнул. Было нелегко, но Цезарь есть Цезарь! Пришёл, увидел, убедил! С нами едут ещё двое болгар: телевизионщик и журналистка.

Стёпа поморщилась.

— Не терплю баб!

На эстраде ударник объявил в микрофон:

— Друзья поздравляют Славика Тимошенко с получением первой зарплаты и дарят ему эту песню.

— Я пошёл!

Глеб вскочил, выбежал на эстраду, взял гитару и запел какую-то легкомысленную песенку.

Стена-гармошка раздвинулась — виден банкетный зал, большой стол, шумная компания, празднующая день рождения. В центре стола Скачко с супругой. Над столом возвышается подвыпивший именинник с бокалом в руке.

— Я хочу выпить за своего второго родителя, который сделал из меня настоящего инженера, учёного, гражданина… За Ивана Кирилловича Скачко! Ура!

— Ура-а-а! — подхватили гости и потянулись чокаться. Скачко увидел Глеба. Удивлён. Нахмурился. Глеб приветливо помахал ему рукой, Скачко отвернулся.

Входит Тихон с детьми, младшего несёт на руках. Осматривается, направляется к столику Цезаря.

— Опаздываете, отец-одиночка!

— Извините. Они играли в бабушкины бутерброды: мазали друг друга повидлом. Пока отмыл…

— Значит, так — старшего я оформил, о остальных — извините… У меня не Артек!

— Спасибо… Я понимаю… Что-то придумаю…

Официант приносит ещё закуску.

— А это вам лично. От нас с буфетчицей.

Ставит перед Цезарем маленькое блюдо, на котором разложены таблетки валидола. Каждая чем-то намазана, как бутерброд: икрой, маслом, форшмаком.

— Издеваетесь?!

— Пить надо меньше, Цезарь Юльевич!

— Не так пить, как курить… Алкоголь меня расслабляет, а никотин добивает… Выпьем за здоровье. Чтоб оно сохранилось, несмотря на все наши старания его угробить!

Выпивает, закусывает таблеткой.

— Мапа, я хочу пи-пи!

— Пойдём. Кто ещё хочет?

Тихон и все дети, кроме старшего Жоры, направились в туалет. К столику подошёл человек с лицом Квазимодо.

— Простите, вы — Цезарь Крутицкий?

— Допустим.

— Вы везёте в Болгарию работы советских карикатуристов. Так?

— Так.

— Вы будете по дороге устраивать выставки. Так?

— Так.

— А потом подарите их габровскому Дому сатиры и юмора?

— Простите, вы меня спрашиваете или мне рассказываете?

— Дядя, что это у вас? — поинтересовался Жора.

— Транзистор. Японский. Хочешь посмотреть? — Он снял с плеча висящий на ремне приёмник и протянул его мальчику. — Красивый у вас сынишка — вылитый вы!

— …Я хочу выпить за душу нашего объединения, — заорал именинник. — За его мозг и крылья… За вас, Иван Кириллович!

— Ура-а-а!

— А именинник сегодня надерётся, — сообщил ударник Глебу. — Он уже выдул грамм шестьсот за твоего папашу-директора…

— Чтобы кушать, надо пить! — ответил Глеб и объявил в микрофон: — Для моего отца Ивана Кирилловича Скачко я спою свою новую песню. — И запел:

— Я — художник Ёлкин. Среди карикатур есть и моя работа. Если бы её в дороге украли, я был бы вам очень признателен.

Художник поставил перед Цезарем бутылку дорогого коньяка.

— А зачем это вам?

— С вами едут журналисты… Это найдёт отражение в прессе…

— А, понял, понял… Похищение шедевра? Что вы там изобразили?

— Автопортрет.

— Как вам удалось протолкнуть свой портрет с карикатурами? — удивился Цезарь, но взглянув еще раз на художника, вздохнул и произнёс: — Бывает!

пел Глеб.

— Ты, наверное, устала? — громко спросил Скачко жену и, не дожидаясь ответа, встал. — Извините, нам пора идти.

— Всё! — сообщил Жора, отряхивая руки одну о другую.

— Что вы ему давали?! — в ужасе закричал вернувшийся Тихон. — Немедленно заберите!

— Поздно, — констатировал Цезарь: на полу лежали остатки разобранного транзистора — винтики, лампы, сопротивления — всё отдельно.