Кина не будет - Каневский Александр Семенович - Страница 54

Он ткнул пальцем в номерной знак «МУ-У-13».

— Вам перепутали, — заметил Глеб, — это номер коровы.

— А где выхлопная труба? — спросила Стёпа.

— Не надо. Другой принцип!

— Вы воспитатель детсада? — поинтересовался Цезарь.

— Нет. Это мои дети. — И стал объяснять. — Вот здесь тендер. Уголь подаётся сюда. — С диким скрежетом открыл крышку капота. — Здесь топка. Над ней котел. — Он похлопал ладонью по чайнику, который находился в центре двигателя. — Пар бьёт по лопастям и вращает маховик… Если бы достать чайник побольше, я мог бы развивать скорость до тридцати километров в час! — С тем же скрежетом он закрыл крышку и повернулся к Цезарю: — Когда ехать?

— В это воскресенье.

Тихон растерялся.

— Мне же отпуск никто не даст, так сразу…

— Это я беру на себя, — усмехнулся Цезарь. — И оформление документов тоже.

— А как с детьми?

— Побудут с мамой.

— Да? — Тихон грустно вздохнул: — Я — муж-вдова при живой жене. Она у меня ответственный работник горсовета — дома не бывает.

— Но ведь она их рожала.

— Между совещаниями. Она забегает домой только перед выборами, потому что мы её избиратели. Дети называют её «тетя-депутат». Дети уверены, что я одновременно и мама, и папа…

Из кабины высунулась белобрысая головка.

— Мапа, я хочу пи-пи.

— Сейчас! — Тихон открыл багажник — там на горшке сидел ещё один малыш.

— Ты уже?

— Да.

Он снял его, а на освободившееся место посадил следующего.

Одно из мероприятий «Юморины» — конкурс детских рисунков на асфальте. Йонка, обвешанная фотоаппаратами, ловит в объектив маленьких художников.

— Я бы снимал их мам, — говорит кто-то за её спиной. Она оборачивается и радостно взмахивает руками:

— Коста! Как я рада!

— У меня было предчувствие, что Одесса готовит мне приятный сюрприз. — Он улыбается, целует ей руки. — Ты здесь надолго?

— Ещё дня три. Потом — я участница автопробега Одесса — Габрово. Буду делать путевые фотоочерки.

— Слушай, возьми меня о собой!

— Я поговорю.

Она снова щёлкнула затвором аппарата, запечатлев очередного карапуза.

— Повторяю совет: сними его маму.

И действительно, толпа одесских мам заслуживает внимания. Каждая восхищается произведением своего чада, делая вид, что она случайная прохожая, которая просто не могла пройти мимо таланта. Все они как будто не видят Йонку, но все «работают» на неё. Сквозь хор их голосов прорывается голос самой активной мамы:

— Боже, какой гениальный ребёнок! Вы не знаете, кто это такой? Ой! Так это же известный вундеркинд Алик Мережко… Боже, как он нарисовал медведя, какое сходство! Ах, это корова? Всё равно красиво!

Большая солидная приёмная. Рядом с секретаршей сидит Коста. Дверь кабинета с табличкой «Генеральный директор» распахнулась, оттуда вывалили участники совещания. Последним показался хозяин кабинета Иван Кириллович Скачко. Вместе с ним вышел Глеб.

— Иван Кириллович, тут к вам товарищ из Болгарии, — доложила секретарша.

— Меня ждут в Главке.

— Я говорила. Но он уже третий день вас ловит.

— Сумеете коротко? — спросил Скачко Косту.

— Сумею.

— Тогда пошли. Уложитесь до машины.

Они идут по коридору, спускаются по лестнице: Коста, Скачко и Глеб.

— Габрово. Фестиваль. Телепередача, — на ходу телеграфно сообщает Коста.

— А я при чём?

— Сорок третий год. Рядовой Стефан Тодоров. Болгарин.

— Помню. Недомерок. Прозвище «Циркач». Плохой солдат, — в том же ритме отвечает Скачко.

— Водокачка. Десант. Ранение.

— Было. Удивил. Представил к медали. Всё?

Они уже на улице. Иван Кириллович нетерпеливо потянул дверцу чёрной «Волги».

— Нет, не всё. — Коста вежливо затворил дверцу. — Вы ему ничего не обещали?

— Не помню.

— Вы дали слово сшить ему сапоги.

— Гм. Могло быть. Мой отец сапожничал, а я ему помогал. Так вы что, собственно, от меня хотите?

Шофёр из машины с удивлением смотрит на растерянного генерального директора.

— Стефан Тодоров жив, — торжественно сообщил Коста. — Он помнит о вашем обещании и ждёт сапоги.

— Чушь какая-то! — буркнул Скачко, садясь в машину, которая сразу рванула с места.

— Мы вас вызовем. Проезд в Габрово за счёт телевидения! — выкрикнул Коста вслед чёрной «Волге».

— Он мне нравится — настырный мужик, — заявил Глеб, развалившись на заднем сиденье. — Сошьёшь сапоги?

— Этого еще не хватало!

— Но ты же дал слово.

— Когда это было! — Скачко взглянул на часы и подстегнул шофёра: — Опаздываем.

— Зачем вызывал? — спросил Глеб, закуривая.

— Кончай дурить. Возвращайся домой.

— Не хочу. У вас скучно.

— Что?!

— Скучно. Надо ходить на цыпочках и благоговеть перед дверью твоего кабинета… «Папа работает! Папа занят! Папа отдыхает!» Я забыл, когда мы с тобой последний раз играли в шашки, боролись, смеялись… По-моему, ничего этого ты уже и не умеешь… Слушай, па, сшей эти сапоги!

— Почему ты бросил институт?

— Мне и там скучно. Я плохой инженер.

— Тунеядствуешь?

— Вкалываю по вечерам.

— Где?

— Секрет фирмы.

— Но ты же дал мне слово вернуться домой!

— Когда это было! — повторил Глеб отцовскую фразу.

Дом культуры. В зале идёт репетиция. Несколько девушек сидят в первом ряду. Там же — руководительница.

— Чуть-чуть модерато! — просит она. — Продолжайте!

На эстраде Люсик и сдобная дама, давно пережившая бальзаковский возраст, под баян исполняют «Девичьи страдания».

Дама: Ах, ты, девичья подушка,

Тайну ты не сохранила…

Люсик: У меня, моя подружка

Вдруг милёночка отбила.

Дама: Я отбила!..

Люсик: Ты отбила,

(одновременно)

Дама: Я милёночка отбила!

Люсик: Ты милёночка отбила!

— Молодцы! — подбадривает руководительница. — Ещё модератее!

Дама: Милый выйдет на крылечко.

Люсик: Ой, болит моё сердечко,

Ты милёночка отбила.

Дама: Я отбила?

Люсик: Ты отбила.

(одновременно)

Дама: Я милёночка отбила!

Люсик: Ты милёночка отбила!

— Люсик, вы прекрасно звучите! — похвалила руководительница. — Если так пойдёт, я вам доверю арию Чио-Чио-Сан!

Репетиция окончилась. Девушки высыпали из Дома культуры. Каждую поджидает парень, целует, обнимает за плечи. Последним выходит Люсик. Его ждет Стёпа. Тоже целует, обнимает за плечи.

— Ну как?

— Хвалила.

— Пусть только попробует ругать — я не посмотрю, что она баба! — Она подводит его к своей машине с надписью: «Где сядешь, там и слезешь». — Поехали!

— Стёпа, мне страшно.

— Не трусь. Люсик, я с тобой!

Зелёный дворик над морем. Во дворе, под крышей из винограда, стол. Папа и мама Люсика пьют чай. Входит Стёпа, подталкивая Люсика.

— Значит, так. Прошу у вас руки вашего сына! — И решительно ставит на стол бутылку вина и бутылку водки.

— Я знал, что он в парнях не засидится! — воскликнул папа и стал откупоривать водку.

У мамы в глазах сверкнули слезинки.

— Рано ему ещё… Пусть погуляет…

— Самый раз! — Стёпа рубанула ладонью воздух. — Да вы не беспокойтесь! Я его прокормлю, и одену, и обую… Если бабы будут приставать — смогу защитить… Вы же меня уже знаете…

— Я — за, — изрёк папа. — Степан — человек солидный, не шалопай.

— Только не обижайте его… Он у нас единственный…

— Я же без претензий. Мне главное, чтоб обед вовремя и в квартире чисто… Завтра заявление подаём, а через месяц свадьбу сыграем. Вот. — Она вынула из кармана кольцо и надела Люсику на палец.

— А это тебе, Стёпик. — Он достал из-за пазухи платочек и, засмущавшись, протянул его Стёпе. — Сам вышивал.

— У него же золотые руки, у моей деточки, — снова всхлипнула мама.