Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана - Страница 82

«На два метра в землю», – вспомнил Володя дедовы слова. Он лишь молча смотрел на Воронцова. Ему нечего было возразить. Воронцов сейчас озвучивал все его самые сокровенные, самые выстраданные размышления.

– Разве не с таким ощущением рождается каждый человек? С ощущением, что я буду вечно? Ведь в любом из нас звенит эта вечная часть! – гремел Воронцов. – А в таких, как ты, – которым со старостью и смертью есть что терять – она звучит особенно сильно!

Володя закрыл глаза, снова почувствовав жгучие слезы под веками. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!» Ведь раз это вшито в сознание каждого – значит… значит, так и должно быть? Человек в своем высшем проявлении – вечное существо? Ведь, действительно, зачем недолговечному созданию столь великолепный, столь совершенный разум, которому так тесно в рамках отведенного человеку срока…

– Но почему кровь? – прошептал он. – Да еще человеческая?

– Потому что хищники выше травоядных. Умнее. Сообразительнее. И главное – любопытнее. А человек – самое любопытное существо на планете Земля. Ведь не поиск пищи, не освоение территории, а только лишь любопытство влечет нас в космос. Следовательно – человек самое хищное создание из всех. Ты ведь и так хищник, Влад. Ты ешь колбасу из говядины на завтрак, вареную курицу на обед и жареную рыбу на ужин – и для тебя это в порядке вещей. Ты ведь не задумываешься о том, сколько живых существ убивают в промышленных масштабах ради твоего здорового рациона, верно?

– Это какая-то фашистская демагогия, – прошептал Володя. Но по существу возразить ему было нечего. Одни эмоции. И Воронцов это прекрасно видел.

– Низший человек есть высший хищник среди животных. А мы – те, кто стоит еще выше в пищевой цепи, вот и всё. Но мы работаем на благо всего человеческого рода. Среди нас, как ты заметил, множество ученых, конструкторов, врачей. Мы вносим значительный вклад в космическую программу, в разработки ЭВМ. При этом мы не занимаем ключевые должности, чтобы не привлекать внимания. Нами движет не тщеславие, но любопытство.

– Это ведь вы изобрели атомную бомбу? – вырвалось у Володи.

– Нет. – Воронцова даже передернуло. – Такая штука могла взбрести в голову только вздорным недолговечным существам, ни на грош не ценящим свою жизнь и свое наследие. Это ж додуматься надо – одним махом уничтожить целые города. Старинные здания, картинные галереи, библиотеки… Все то, что мы бережно храним и проносим сквозь века.

Пожалуй, именно после этих слов Володя впервые подумал, что может смириться. Хотя бы попытаться быть тем, кем он – не по своей воле, но по собственному глубинному желанию – стал. Ведь он хотел жить вечно – или хотя бы очень долго. Много раз думал о том, что готов заплатить почти любую цену за жизнь длиной хотя бы в несколько веков.

«Получите – распишитесь».

– Я хочу извиниться, – глухо сказал Володя. – За свою безобразную истерику.

– Влад, я повидал не один десяток обращаемых. Ты еще держишься молодцом, поверь.

Шел конец восемьдесят девятого года. Декабрь. Это Володя узнал из настенного календаря в гостиной – для вечного существа Воронцов очень тщательно следил за датами. Хотя он же начальник, у него совещания, командировки, отчеты перед еще более высоким начальством. Володя с трудом вспоминал, что где-то за пределами дачи течет нормальная человеческая жизнь.

В течение прошедшего года он понемногу начал выходить из-под земли на поверхность. Поначалу – только в самые сумеречные дни, когда окна с той стороны были задернуты пеленой дождя или плотными сизо-белыми шторами снегопада. Его бледная кожа ночного существа поначалу покрывалась красными пятнами и зудела, будто при крапивнице, но постепенно прогулки по дому и затем по саду становились дольше. Наступил девяностый год. Володя читал книги, которых в дачном доме было в избытке, перекидывался обыденными, ничего не значащими фразами с Сабиной, которая всегда была поблизости, и старался пока не думать о том, что же будет дальше. Он слушал мартовскую капель и смотрел, как пухлый снег налипает на мокрые ветви. Он проникался осознанием того, что ему наконец-то не надо никуда спешить. Он все увидит. Он все успеет. Он поднимался на вершину горы за дачей и стоял там по полчаса, по часу – пока не переставал чувствовать ступни ног. Тело теперь придерживалось иной терморегуляции. Оно меньше ощущало холод – но почти всегда словно бы слегка зябло.

Иногда Володя размышлял о том, откуда взялись эти созданные для темноты разумные существа, которым надо так долго приучать свой организм к свету – и как гены обыкновенного хомо сапиенс связаны с их генами. Он даже придумал название для этого вида: хомо сапиенс ноктурнус. И гипотезу: мол, когда-то после очередного падения метеорита Земля, уже с прародителями людей, была очень долго погружена во тьму – из-за чего природе потребовалось сделать еще один, последний, эволюционный рывок. Когда он рассказал обо всем этом Сабине, та улыбнулась и заметила, что его предположения не сильно отличаются от выводов их ученых.

– Как вы рождаетесь? Ну, не считая «обращений».

– В полной темноте. Наши женщины до двух лет не выносят детей на поверхность и кормят их молоком и собственной кровью.

– Что происходит с самыми древними из вас?

– Они удаляются от мира – в горы, в монастыри и так далее. Мы не знаем, какое существование они ведут дальше. Возможно, с течением веков они понимают о мире что-то, чего не знаем даже мы.

– А как… Как я теперь медосмотры-то буду проходить?

– Не беспокойся. Мой отец все уладит.

– Твой отец…

– Влад, считай, он теперь и твой отец тоже. Семья для нас очень важна. В отличие от низших людей, мы в семье никогда друг друга не предаем. Не изменяем. Не бросаем. Мы всегда вместе.

К маю Володя мог совершать многочасовые прогулки вдоль озера и греться под ярким солнцем, будто выползшее после зимней спячки земноводное. «Врач» позволил ему есть обычную человеческую пищу в небольших количествах – но вся она теперь была пресная на вкус, несытная, неинтересная. Настоящая еда для изменившегося Володиного организма теперь была только такая: чашка крови. И Володя по-прежнему старался не думать о том, чья это кровь и откуда Воронцовы достают ее в таких количествах.

– Я хочу видеть мою семью, – сказал Володя Воронцову, приехавшему на дачу на Девятое мая.

– Твоя семья здесь, Влад.

– Хорошо. Я хочу видеть мою прежнюю семью.

– С ними все в порядке. Ну, насколько это возможно для низших людей.

– Я хочу убедиться в этом. Или вы сказали им, что я умер? – начал закипать Володя.

– Разумеется, нет. Для них ты в длительной командировке. Они даже получали телеграммы от твоего имени. Я об этом позаботился. Езжай, мой водитель тебя отвезет туда и привезет обратно. Только, думаю, ты сам понимаешь: о своем обращении – ни слова. Это в твоих интересах, – при последних словах Воронцов придавил его таким тяжелым взглядом – будто лапа льва, легшая на грудь, – что Володя впервые подумал: а ведь те, кто его создал в качестве нового существа, запросто могут его и убить. Если он нарушит некие очевидные правила – впрочем, привычные для человека, работавшего в НИИ с секретными документами.

Город за окном автомобиля, выбеленный полуденным солнцем, выглядел как выцветшая фотография. Никакой весенней свежести. Бледное, анемичное небо, запыленные улицы, множество словно бы оглушенных близким взрывом, каких-то дезориентированных людей. Володя ловил себя на том, что смотрит на все вокруг будто на кадры исторической хроники. Он уже видел все это в своей памяти о будущем, которую опасливо исследовал, пока месяцами лежал в дачном подвале. Бесконечные бессмысленные демонстрации, пустые полки магазинов. Агония мира, в котором он родился и вырос, агония его эпохи. Скоро будут похороны. На два метра в землю.