Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана - Страница 81

Поначалу его терзало знание будущего. Душевная боль за все то, чем он горел, о чем мечтал, затмевала даже физическую боль, которая начала грызть внутренности и суставы. Его тело было словно куколка насекомого, внутри которой шли некие непонятные и необратимые процессы. А в сознании простиралась каменистая пустыня. Володя лежал, смотрел в потолок, покорно пил кровь и воду, не разговаривая с теми, кто приходил к нему.

Всего через несколько лет с его родиной начнет происходить что-то подобное происходящему с ним сейчас. Не конец, но трансформация. Долгая, болезненная. А космическая программа… Мысленным взором Володя не различал ее конца. Значит, она продолжится. Значит, все-таки имеет смысл жить. Пусть в новом качестве, не человека, но…

– Чья это кровь? – такие слова Володя произнес первыми за много дней или даже недель – после того, как осушил очередную чашку вязкой багровой жидкости.

– Донорская в основном, – ответила Сабина. – Ее очень трудно доставать. Мы используем ее только для того чтобы выхаживать обращенных. Потому что пока обращение не завершится, без крови ты… они погибнут.

– То есть человеческая.

Это был не вопрос, и Сабина не стала комментировать. Володя осторожно потрогал языком прорезавшиеся и уже подросшие зубы. За минувшие – недели, месяцы? – он научился не раниться об эти костяные бритвы в собственном рту. А еще он стал различать каждую трещину в растворе между кирпичами неоштукатуренных стен – хотя в комнате всегда было почти темно. Его конечности повиновались ему все лучше, несмотря на полностью лежачий образ жизни, уже давно превративший бы другого в инвалида. Высшая ступень развития человека, сказал Воронцов?.. Не голая обезьяна, а двуногий ночной хищник.

– А дальше что? Ну, когда обращение завершится? Пить кровь животных? – Володя вспомнил багровые пятна возле скотобойни, виденные во время первой поездки к Воронцовым, и внутренне поежился, хотя вкус крови теперь у него был прочно связан с понятием «пища», подразумевавшим «жизнь».

– Кровь животных можно, но… – Сабина помедлила. – Она почти бесполезна. И ее требуется очень, очень много. На то, чтобы хоть как-то поддерживать существование.

Следующий вопрос так и рвался наружу, как большой напуганный зверь из вольера, но Володя с усилием придавил его. Приглушил и настойчиво звеневшее в сознании: «Донорская… в основном». И спросил другое:

– Сколько вы живете?

– Не «вы», а «мы», – поправила Сабина с мягкой улыбкой.

– Триста, пятьсот? Тысячу лет?

– Никто не знает. Теоретически – бесконечно. Отцу и матери – чуть больше века. Среди родни есть те, кто помнит времена Ивана Грозного… Поживем – увидим.

Из самого нутра поднималась нервная дрожь, и Володя вцепился в марлю под собой, невольно отметив, с какой легкостью его пальцы разодрали несколько слоев ткани.

– Сколько времени у тебя заняло это самое… обращение?

– Я не обращенная, Влад. Я урожденная.

Володя молчал. Его мозг гудел, как старая электронно-вычислительная машина, не справляющаяся с потоком данных.

– Урожденных не так много, – продолжила Сабина. – Природа заботится о регуляции численности. Хорошо, если у нас с тобой когда-нибудь будет хотя бы один ребенок. Я мечтаю о двоих, но… такое почти невозможно. Моя мать – исключение. Двое детей в одной семье. Это единственный случай на весь Союз.

Володя молчал.

– Когда хотя бы один в паре обращенный – больше шансов родить ребенка. А с низшими людьми мы… не скрещиваемся.

Володя молчал. «С низшими людьми». Мама, бабушка… Наташка! Володя лишь сейчас осознал, что за все время своей болезни – черт, «обращения» – еще ни разу не вспомнил о них. Что с ними, как они там без него? Быть может, им давно сказали, что он умер?..

Воронцовы стали его семьей. Выхаживали его как больного родственника – нет, как младенца. Как долгожданного младенца.

– Мне надо побыть одному, – сказал Володя.

– Отдыхай. – Сабина вышла, прикрыв, как обычно, дверь.

Переплыть очередной темный океан сна, полный зловеще фосфоресцирующих видений. В очередной раз выбраться на берег бодрствования, мучительно вспоминая, кто ты теперь, в какие обстоятельства ты заключен, словно в этот проклятый ящик. В последнее время крышку снова стали закрывать, пока Володя спал. Объясняли тем, что избыток света пока крайне вреден для него. Но Володя при всяком пробуждении с раздражением крышку сбрасывал. Откинув ее на сей раз, он вдруг почувствовал, что его тело вновь послушно откликается на малейшие сигналы мозга. И что теперь он может самостоятельно сесть. И даже встать.

Пошатываясь, Володя вышел из комнаты. Наверняка уже лишь то, что он вот так запросто пошел после многих месяцев вынужденного лежания, представляло собой нечто исключительное – и нечто нечеловеческое. Бинты сползали с тела, обнажая смертельно бледную кожу, тонкую, нежную, будто у ребенка. Кружилась голова, но Володя дошел до шкафа на повороте узкого коридора, скупо освещенного сорокаваттной лампочкой, и посмотрел на себя в мутное зеркало в дверце. Черты лица заострились, как у покойника. Бледность пугала. А вот зубы на вид почти не отличались от человеческих, даже клыки оказались вполне обычного размера.

– Абырвалг, – тихо сказал Володя. При одной мысли о булгаковской повести в сознании стали всплывать целые страницы текста, будто «Собачье сердце» было не единожды наскоро прочитано им, а заучено наизусть. Еще один подарок от его новой – надчеловеческой? – природы. И Володю в очередной раз продрало, будто ледяной мочалкой, смесью восторга и ужаса.

Коридор поворачивал под прямым углом и заканчивался грубой деревянной лестницей, что вела к оббитому железом люку. Цокольный этаж, понял Володя. Оказывается, он по-прежнему находился на воронцовской даче – в самом тайном ее месте – впрочем, какие секреты еще откроются ему здесь? Он хотел было поднять люк, но что-то его останавливало. Новое его чутье явственно подсказывало, что наверху – день. Ясный солнечный день. О чем там его предупреждали насчет избытка света?

И вдруг люк распахнулся. Острый солнечный луч ударил вниз, будто беззвучная пулеметная очередь. И боль от него была как от пули – нет, что там, как от вулканической лавы, брызнувшей на кожу. Ожог на руке вскипел мгновенно. Володя с воем отскочил назад, ударившись спиной о шкаф. Глаза будто вычерпывали раскаленной ложкой, а рука сгорала заживо.

– Да закрой ты! – засуетились наверху. – Роберт, сто раз тебе говорили не дергать вот так сразу!..

Володя забился в угол между стеной и шкафом, подобно раненому зверю. Из глаз текли кровавые слезы. Рука не действовала, на коже глянцево бугрились волдыри.

– И что, теперь всегда вот так будет? – со злостью спросил он у человека (нечеловека), представлявшегося врачом, – тот появился так быстро, будто постоянно дежурил где-то поблизости.

– Разумеется, нет. Но к дневному свету нужно привыкать постепенно. Месяцами. Ничего, регенерация тканей у вас уже в норме, до свадьбы, как говорится, заживет, – «врач» хмыкнул, – хотя свадьба у вас уже состоялась, так что…

– Так что? – рявкнул Володя. Злоба душила, и не было ей исхода. Володя вцепился здоровой рукой в лацкан врачебного халата. – Почему меня не спросили?! Хочу ли я?! Нужно ли мне?! Становиться вот этим вот?! Вашу мать! Просто взяли как пса в разведение!

«Врач» спокойно отцепил его пальцы – продравшие лацкан насквозь.

– Мы берем только тех, кто готов, – раздался голос Воронцова, шагнувшего в комнату. – А ты, Влад, готов. Ты был готов к обращению всю сознательную жизнь.

– С чего вы взяли? – Володя почему-то настолько опешил от этих слов, что покорно лег в ненавистный ящик и позволил «врачу» наложить повязку на обожженную руку.

– Потому что именно такие, как ты, – самые умные, самые талантливые, самые красивые – подсознательно понимают: с природой низшего человека что-то сильно не так. Низший человек – лишь заготовка. Болванка, из которой природа может выточить нечто куда более совершенное. Разве человеческий мозг, сложнейшее творение природы, создавшее все шедевры искусства, запустившее ракеты в космос, должно жить лишь несколько десятков лет, постепенно деградируя, а потом сгнить в земле? Разве красота настолько разумного существа должна цвести чуть дольше лилии, а потом пойти на корм червям?