Бюро темных дел. Зловещая мелодия - Фуасье Эрик - Страница 9

Глава 4

То натюрморт, то мертвая натура

Три дня прошло с тех пор, как Валантен исчез самым загадочным образом, и Аглаэ за это время не получила от него ни единой весточки. Исходя из оставленного им письма, этого вполне можно было ожидать, тем не менее девушка каждый вечер приходила к дому на улице Шерш-Миди справиться у папаши Матюрена, не вернулся ли инспектор Верн, не заглядывал ли к себе хоть на минутку, и каждый раз, как, опять же, можно было ожидать, ответ оказывался отрицательным. Не появлялся он и в Префектуре полиции, где о спешном отъезде шефа Бюро темных дел, разумеется, и вовсе ничего не знали. Стараясь не задавать вопросов напрямую, от чего ее предостерегал в своем письме Валантен, Аглаэ все же исхитрилась окольными путями выведать у Видока, что обо всем этом известно ему. Но, судя по всему, даже он, глава «Сюрте» и, без сомнения, самый осведомленный полицейский во Франции, не имел ни малейшего понятия о миссии, порученной его другу. Видок даже в шутку назвал Валантена лодырем, не слишком обремененным служебными обязанностями в этом своем, как он выразился, «Бюро редких дел», тогда как его, Видока, бригада, дескать, из сил выбивается, гоняясь за преступниками.

Валантен в своем письме просил Аглаэ не волноваться за него, но густая пелена тайны вокруг его внезапного стремительного отъезда не могла не раздразнить ее воображение. Аглаэ гадала, с какой стати в распоряжение простого инспектора полиции предоставили экипаж из королевских конюшен. Еще больше ее удивляло, что дорогие породистые лошади были запряжены в самую обычную карету без гербов. Все это наводило на мысль, что дело, которым сейчас занят Валантен, имеет отношение к высшим сферам, а это не предвещало ничего хорошего в глазах Аглаэ, которая как была, так и осталась в глубине души девчонкой из народа. Простонародное чутье подсказывало ей, что в интриги власть имущих лучше не вмешиваться никаким боком, если у тебя нет трех степеней защиты, и она невольно думала о том, что Валантен, сам того не осознавая в ту пору, уже прочувствовал эту суровую истину на собственной шкуре, когда был ребенком[33].

Аглаэ так устала прокручивать в голове одни и те же тревожные мысли и строить предположения о миссии Валантена, что в итоге согласилась на очередное предложение от своей подруги Мари-Рен.

Накануне вечером сумасбродная белошвейка, как всегда полная энтузиазма, явилась к ней домой, в мансарду, которую Аглаэ по-прежнему снимала на набережной Сен-Мишель. Целью Мари-Рен было замолвить словечко за Феликса Арвера. Оказалось, поэт искренне переживает из-за того, что их вылазка в «татарский лагерь» закончилась так скверно. Он якобы всего лишь хотел развлечь друзей необычным зрелищем, и, если бы не внезапное вторжение взбалмошного Теофиля Готье, девушки непременно провели бы там наиприятнейший вечер в окружении молодых гениев, лишенных мещанских одежд. По словам Феликса, которые охотно повторила Мари-Рен, все это тряпье, навязанное нам правилами приличия, служит в первую очередь делу искусственного разобщения людей. Одежда – главный символ принадлежности к определенному общественному классу. Возвращение же к природе, к естественному для человека облику, наоборот, позволит нам скинуть оковы, разрушить барьеры и обрести первозданную чистоту, столь справедливо воспетую Руссо. Чтобы злоключение, о котором сам Арвер сожалеет больше всех, поскорее забылось, он, мол, предлагает обеим девушкам, а также и Самсону, возможность поучаствовать в великосветском мероприятии этого сезона. Оноре де Крейанкур, глава одного из известнейших банкирских домов Парижа и щедрый меценат, дает прием у себя в особняке, в пригороде Сен-Жермен. Избранной публике по этому случаю будут представлены последние приобретения из его коллекции произведений искусства – скульптуры и картины, заказанные прославленным художникам современности. Приготовление роскошного фуршета поручено шеф-повару «Роше де Канкаль»[34], а бал-маскарад в прекрасных садах вокруг особняка завершит этот вечер, обещающий стать грандиозным событием. Арвер, который вел светскую жизнь денди, был дружен с сыном Крейанкура – тоже завсегдатаем театрального закулисья, – благодаря чему и раздобыл драгоценное приглашение на торжество и увидел в этом хорошую возможность загладить свою вину перед друзьями.

– Бьюсь об заклад, наш Орфей не остался равнодушен к твоим чарам, – добавила Мари-Рен игривым тоном. – Он очень просил, чтобы я донесла до тебя его извинения и уговорила присоединиться к нам на этом приеме.

При иных обстоятельствах ее слова отбили бы у Аглаэ всякое желание участвовать в сегодняшнем мероприятии – в отсутствие Валантена ей вовсе не хотелось усложнять себе жизнь наличием робкого воздыхателя. Но возможность развеяться и уверенность в том, что она сумеет отделаться от Арвера, если тот будет слишком навязчив, одержали верх над сомнениями. Кроме того, как раз сегодня, в среду, 16 мая, все газеты вышли с новостью о кончине Казимира Перье, и это печальное известие стало лишним доказательством того, что холера может настичь кого угодно, что жизнь хрупка и коротка и что нужно пользоваться любой оказией приятно провести время.

Потому в тот вечер четверка молодых людей явилась к воротам особняка Крейанкура на улице Бак в полном составе. Ворота были внушительные, импозантные, с коваными створками, украшенными аллегорическими сценками, орнаментами в стиле рококо и инициалами хозяина – ОК; опорные столбы с маскаронами[35] по сторонам створок венчали каменные вазоны. Главный фасад являл взору элегантный балкон и треугольный фронтон, увешанный гирляндами. Внешнее убранство особняка довершали симметрично расставленные ионические колонны и каменные барельефы, представляющие собой музыкальные инструменты.

Как только церковные колокола отзвонили восемь вечера, к владениям Крейанкура потянулась вереница из берлин и колясок; все экипажи высаживали толпы гостей на мощеный двор, который многочисленные фонари освещали a giorno[36]. Здесь собрался цвет финансового и промышленного общества, а также те, кого Париж признавал знаменитостями в мире литературы и живописи. По требованию, заявленному в приглашениях, все оделись в маскарадные костюмы на свой вкус, но сэкономили на масках, ибо Оноре де Крейанкур, устроитель бала, назначивший себя главным церемониймейстером, пожелал самостоятельно выбрать и преподнести каждому гостю ту маску, что, по его мнению, наиболее подойдет.

Благодаря дружеским связям, оставшимся у Аглаэ в «Театре акробатов», с костюмами у четверых молодых людей затруднений не возникло. За символическую сумму мадам Саки разрешила им вволю порыться в сундуках труппы. Гардероб артистов был не то чтобы новым – чиненым-перечиненым, – но если близко не приглядываться, производил достойное впечатление. Выбор милейшего Самсона, начисто лишенного воинственности в жизни, без колебаний пал на мундир гусарского полковника, а Феликс Арвер предпочел облачиться в двуцветный камзол придворного шута и в колпак с бубенцами. Мари-Рен, которой больше всех не терпелось оказаться на вечернем балу, пришлось по душе роскошное платье в английском стиле с оборками, лентами и фальшивыми жемчужинами, к которому прилагался высокий напудренный парик, как у Марии-Антуанетты. Аглаэ же, со свойственным ей бунтарским духом и желанием оградить себя от назойливых поклонников, отказалась от нарядов принцесс и королев ради мужского костюма. Она надела маленькую шапочку с пером, короткие штаны-буффы и камзол эпохи французского Возрождения – с прорезями на рукавах и плоеным воротником-фрезой, с золочеными шнурами и шелковыми галунами. Чулки и облегающие высокие сапоги, тоже по моде времен Генриха III, подчеркивали стройные ноги Аглаэ и придавали всему ее облику восхитительно двусмысленный и слегка вызывающий вид.