Бюро темных дел. Зловещая мелодия - Фуасье Эрик - Страница 15

И вот ведь незадача – Аглаэ не знала, как исправить свою ошибку. Открыть правду сейчас было бы затруднительно, пожалуй, даже невозможно. Сыщики удивятся, станут выяснять, почему она не сообщила об инциденте сразу. Возможно, даже поставят под сомнение ее версию – мол, если она так долго молчала, значит, у нее было что скрывать. Вдруг ее столкновение с Крейанкуром не ограничилось простым отпором сластолюбцу? Не исключено, что ссора перешла в драку и ей пришлось защищаться более активно, чем она говорит…

Девушка чувствовала себя загнанной в тупик. Исправить оплошность можно было только одним способом. Аглаэ надеялась, что дело, которым сейчас занимался окружной комиссариат, передадут бригаде «Сюрте». В этом случае ей достаточно будет спуститься на несколько этажей в кабинет Видока и все ему объяснить. Она была уверена, что добрый друг ни за что не усомнится в ее словах…

Размышления Аглаэ были прерваны очередным скорбным возгласом Подвоха. Бесследное исчезновение Валантена не давало ему покоя, он вцепился в эту тему, как будьдог, мертвой хваткой.

– Да согласитесь же, вся эта история – сущий ералаш! Внезапный вызов черт знает куда, спешный отъезд, таинственный человек в черном… Прямо как в бульварных романах, которые в газетах печатают на радость консьержам да нянькам! Я уже думать боюсь, в какую такую передрягу угодил наш патрон!

Тафик, похоже, и сам задавался тем же вопросом. Однако забота о чувствах Аглаэ заставила его расправить плечи и пренебрежительно взмахнуть рукой:

– А вот и не надо думать – мозги сломаешь, Подвох! Вот увидишь – дело само прояснится, не пройдет и пары дней. Мадемуазель Аглаэ получит от шефа новое письмо, и окажется, что он расследует какое-нибудь деликатное дельце, в котором поставлена под угрозу репутация большой шишки, ну или вроде того.

Его товарищ, большой любитель словесных баталий, уже хотел было затеять спор, даже вытянулся на цыпочках, но в этот момент постучали в дверь кабинета. Дежурный пришел сообщить Аглаэ, что в приемной одна посетительница просит о личной встрече с ней. По его описанию Аглаэ сразу поняла, что речь может идти только о Мари-Рен Гендорф. А это было, мягко говоря, странно. Когда-то им обеим пришлось познакомиться с полицейскими из службы надзора за нравами, и знакомство это оказалось столь неприятным, что с тех пор прекрасная белошвейка питала некоторое недоверие к силам охраны правопорядка. Она еще ни разу не приходила к Аглаэ в Префектуру. И сейчас привести ее сюда могла лишь крайняя необходимость.

Гадая, не связан ли этот неожиданный визит с драмой в особняке Крейанкура, девушка стремительно покинула кабинет на антресолях[51] и поспешила вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, так что старые перила заскрипели и задрожали по всей своей длине.

Всякого, кто впервые оказывался в Префектуре на улице Иерусалима, это здание поначалу приводило в замешательство. Полицейские службы занимали не только всю бывшую резиденцию председателей Парижского парламента[52], но и примыкающие к особняку соседние постройки, так что весь этот архитектурный ансамбль являл собой сбивающий с толку лабиринт из лестниц, переходов, петляющих коридоров и обветшалых, плохо проветриваемых кабинетов. Здесь хватало также антресольных этажей, подвалов, тупиков, черных ходов и темных уголков. В обычное время это место напоминало растревоженный улей, где все гудело, мельтешило и всячески производило бурную деятельность; среди участвующей в ней разношерстной публики, вопреки стараниям бесперебойно сменявших друг друга префектов, трудно было отличить инспекторов от простых письмоводителей, а шпиков от жуликов, ожидающих допроса. Но по мере того как эпидемия холеры набирала силу, вся эта фауна куда-то расползлась, как по волшебству, и Префектура полиции походила теперь на огромный корабль, покинутый командой и готовый уйти под воду.

Как и во всем здании, ажитация в приемной на первом этаже тоже изрядно утихла. Вместо обычной толпы здесь сегодня томилось не больше полудюжины человек. Разносчик с Пон-Нёф – Нового моста – пришел писать заявление о краже товара; несколько студентов добивались свидания с их товарищем, которого ночью задержали за бунтарские песни. В уголке дремала женщина средних лет в растерзанной одежде – ее можно было принять в равной степени как за уличную торговку, так и за проститутку; напротив прикорнул пьянчуга, которого солдат муниципальной гвардии, должно быть, притащил, чтобы сдать в камеру, да так и забыл здесь по неизвестной причине.

Среди этих жертв кораблекрушения, выброшенных на берег ночью или утром самой судьбой, Аглаэ сразу увидела Мари-Рен. Побрезговав сесть на грязную скамью, подруга вышагивала туда-обратно, меряя широким шагом пространство от конторки дежурного до зарешеченного окна и нервно обкусывая ноготь на большом пальце.

Едва заслышав шаги на лестнице, прелестная белошвейка обернулась, издала при виде Аглаэ задушенный вскрик и устремилась ей навстречу. Лицо у блондинки было встревоженное и белое как мел, а покрасневшие глаза и опухшие веки выдавали, что она недавно плакала.

– Мари-Рен! Что стряслось? Выглядишь так, будто…

Аглаэ не успела договорить – подруга с разбегу бросилась в ее объятия, с таким натиском и отчаянием, что обе девушки пошатнулись и упали бы на плиточный пол, если бы Аглаэ не приложила все силы, чтобы удержать равновесие. Не успела она перевести дух, а Мари-Рен уже обеими руками вцепилась в ее платье и вскинула на подругу панический взгляд.

– Умоляю, сделай что-нибудь! – выговорила она между двумя всхлипами. – Ты… наша последняя надежда! Это ужасно… ужасно!

Осторожно высвободившись из объятий рыдающей девушки, Аглаэ постаралась ее успокоить ласковым словом:

– Ну что ты, что ты? Все хорошо. Я здесь, с тобой. Расскажи, что случилось.

Но Мари-Рен будто и не услышала – продолжала цепляться за нее что было сил, как утопающий за обломки корабля, и сбивчиво бормотала:

– Ты должна им сказать, должна… Они тебя послушают. Надо… тебе надо пойти со мной сейчас же и сказать им! Боже, это же немыслимо! Чудовищно!

Аглаэ поняла, что в таком состоянии Мари-Рен не даст ей внятных ответов. Поэтому она размахнулась и без предупреждения влепила белошвейке звонкую пощечину. Это возымело мгновенный эффект – Мари-Рен тотчас отпустила ее, замолчала и замерла на месте, свесив руки по швам и ошеломленно глядя на подругу. Пока она не осела на пол, как тряпичная кукла, Аглаэ поспешно обняла девушку за плечи, усадила на скамью и пристроила ее голову у себя на плече, гладя по волосам.

– Тише, тише… – шептала она, баюкая подругу, как ребенка. – Все будет хорошо. Расскажи мне, что произошло.

Белошвейка еще изредка вздрагивала от безмолвных всхлипов, но истерика у нее прекратилась. Наконец она достаточно отдышалась, чтобы проговорить упавшим голосом:

– Самсон… Самсона арестовали сегодня утром. Полицейские сказали, что это он мог убить Крейанкура!

Глава 7

Неопровержимые доказательства

У него была очень милая мордочка, крошечные ушки и большие черные шустрые глазки. Несмотря на упитанность, он легко и проворно вставал на задние лапки, кружился вокруг своей оси, как балерины на подмостках, и неутомимо подпрыгивал, чтобы завладеть орешком, которым дразнил его хозяин, не давая схватить угощение.

Сурок не терял надежды…

Объемный шарик из коричневого меха перекатывался в деревянном ящике с открытой крышкой, а ящик висел на ремне, перекинутом наискосок через плечо юного савояра[53]. Прирученный зверек без устали совершал пируэты, не выпуская из виду руку мальчика, и главное – вожделенный орешек, покачивавшийся над головой.

Пока публике не наскучило зрелище, мальчик бросил орех в пасть голодному напарнику, достал из кармана жилета рожок и наиграл несколько веселых трелей. Словно эхо долетело из далеких гор – сурок откликнулся переливчатым свистом, сорвав жидкие аплодисменты посетителей кафе. Мальчик поблагодарил публику и, сдернув шляпу, пошел с ней между столиками собирать жалкие лиарды[54] за свое выступление.