Мимика - Фитцек Себастьян - Страница 12

Диктор в автомобильном радио, намереваясь сообщить новости последнего часа из Берлина и Бранденбурга, начал сюжет с описания беглецов Ханны Хербст и Лутца Бланкенталя.

Ханна тут же выключила канал.

«Из страха. Перед собой».

Она опустила боковое стекло и заглушила двигатель. Вечерний воздух охладил ее вспотевший лоб, ставший постоянным индикатором реакции «бей или беги» на боль, распространившуюся из живота, превращаясь в настоящий пожар.

«Если я сейчас закрою глаза, то усну от усталости». Ханна открыла водительскую дверь, выключив предварительно свет в салоне, чтобы не увидели любопытные соседи. Она вытянула из машины левую ногу, чтобы устроиться удобнее, и впервые принялась осматривать рану.

Для этого она подняла ночную рубашку, обнажив повязку, которая в свете уличного фонаря выглядела грязной тряпкой. Осторожно ослабила зажим, которым фиксировалась повязка, приподняла ее, дыхание у нее перехватило, пока она отрывала от кожи ржаво-красный, давно уже не мягкий ватный тампон. Под ним обнаружился шрам, некогда, несомненно, профессионально скрепленный скобами, но теперь выглядевший как первая работа стажера.

Ханна видела, как ее плоть вздымается волнами, и, конечно же, кровь струйками заполняет кратеры между соприкасающимися краями кожи.

«И эту рану я, по-вашему, нанесла себе сама? От отчаяния из-за невыносимого мира, в котором я убила свою семью?»

О том, что у нее был по крайней мере один ребенок, свидетельствовал еще один, давно заживший шрам от кесарева сечения, прямо над поясом ее трусиков.

«Пауль?»

Все это казалось бессмысленным. По статистике, женщины, как правило, предпочитали более «мягкие» способы самоубийства, и Ханна чувствовала, что не была исключением. Скорее она бы подумала о таблетках. Одна лишь мысль о том, чтобы перерезать себе вены в ванне, заставляла ее содрогнуться. А тут еще и харакири?

«Никогда».

Она открыла центральную консоль, которая также служила подлокотником, и нашла пачку салфеток, которые тут же прижала к шву, прежде чем снова наложить повязку. Затем отпила глоток из бутылки кока-колы, которую владелица машины, должно быть, недавно поставила в подстаканник, не подозревая, что в этой жизни ее не доведется выпить.

Ханна подождала, пока боль утихнет, завела двигатель и поехала дальше. Она обогнула квартал, намереваясь проехать мимо дома (своего дома?) еще раз. Просто чтобы убедиться, что не упустила из виду полицейского или патрульную машину, охранявшую место преступления.

«Если это действительно так».

Когда она свернула на параллельную улицу, ей в голову пришла другая идея, и она остановилась.

«Верно. Это может сработать».

Судя по навигационному экрану, она была в нужном месте.

Ханна вышла из машины, сдерживая кашель, чтобы не разошлись швы. Затем она ступила на гравийную подъездную дорожку к великолепному особняку. Мелкие камушки неприятно впивались в босые ноги, словно кубики лего. Вдоль дорожки стояли уличные фонари высотой по щиколотку, но, к ее облегчению, датчиков движения на них, похоже, не было. Она прошла по дорожке в темноте практически без помех, сначала мимо дома, затем мимо отдельно стоящего бунгало в глубине, через лужайку заднего сада к кривому забору высотой по пояс, который – если не соврал навигатор – ограждал участок по адресу Эгесторффштрассе, 119.

Ханна была уверена, что до травмы забор не стал бы для нее серьезным препятствием, и она, вероятно, даже перепрыгнула бы через него. Теперь же ей пришлось остановиться и держаться за шипы, прежде чем решиться медленно перелезть через забор, переставляя ноги.

Она на мгновение замерла, прислушиваясь к себе, пытаясь понять, чувствует ли что-нибудь. Что-то подсказывало ей, что она в саду дома, где, по ее собственному признанию, предположительно, жила и убивала.

Но ничего не произошло. После гравия и жесткой травы коротко подстриженный газон приятно щекотал ступни. Сад, как она могла судить в свете, падающем с соседнего участка, был гораздо ухоженнее того, через который она только что пробиралась. Чистые линии, коротко подстриженная трава, прочные ящики для мебельных подушек в стиле гостиной на мощеной террасе.

Ханна обошла – и это вызвало у нее укол боли – батут, врезанный в газон.

«Для детских игр?»

«Трампитом», – промелькнуло у нее в голове. Может, это воспоминание? О милом, детском названии спортивного инвентаря, которое она так часто слышала от своих детей, что оно стало частью ее взрослого лексикона?

Пока ее путь завершился у впечатляющего зимнего сада, фасад которого, казалось, состоял из одной раздвижной стеклянной двери.

«А теперь?»

Она понятия не имела, как без взлома проникнуть в место, где надеялась найти свои воспоминания.

Или боялась.

Она знала, под каким камнем, выступом, ведром или другим тайником может быть спрятан запасной ключ.

«Это хороший знак, – с надеждой подумала она. – Может, я не помню, потому что здесь нечего помнить».

Ханна пошла направо, где к оранжерее примыкала одноэтажная кирпичная пристройка.

И застонала от ужаса.

Она чуть не закричала, увидев эти сверкающие глаза.

Глава 19

Прикосновение было столь же неожиданным, сколь и нежным, и, возможно, именно эта нежность так ее напугала. Она уже почти привыкла к твердым колющим камням и веткам, царапающим ее замерзшие икры. Но не к мягкой кошачьей шерсти.

– Господи, – выдохнула она. – Кто ты?

Наклонилась к животному, и оно прижалось к ней.

– Мы знакомы?

«Разумеется». Серая в полоску, уже немолодая на вид кошка выгнула спину и громко замурлыкала, почти заползая ей под ночную рубашку. Ее шерсть была холодной и липкой, очевидно, она долго пробыла на улице. Когда Ханна нежно почесала ей голову за ушами, мурлыканье сменилось нежным мяуканьем.

Приветствие узнавания?

– Это наш дом? – Ханна услышала, как разговаривает с кошкой, словно старушка, которая не общается ни с кем, кроме своих животных. – Хочешь войти?

Она указала на дом, затем на пристройку рядом с зимним садом. Предположительно гараж. Ханна направилась к небольшой боковой двери, изо всех сил стараясь не споткнуться, потому что кошка не отходила от нее и все время бегала у нее между ног.

Как бы ей ни нравилось это прикосновение, она боялась того, что будет означать такое ее признание со стороны животного.

«Это мой дом. Здесь я жила. Любила».

– Убила?

Об этом свидетельствовала синяя лента между рамой и дверью в сад. Начальник полиции Берлина вынес по этому поводу предупреждение: «Всякий, кто повредит, снимет или испортит эту печать, а также изменит до неузнаваемости ее внешний вид, подлежит уголовному преследованию в соответствии со статьей 136 Уголовного кодекса Германии».

Сломанная печать.

«Похоже, это наименьшая из моих проблем на данный момент», – подумала Ханна.

Над дверью, перед которой она сейчас стояла, висела камера. Потом она заметила на дверной раме панель ввода. Цифровая клавиатура, которая, по-видимому, открывала дверь, – еще один знак отличия этого нового здания от соседних. Оно было не только более современным и ухоженным, но и явно оснащенным высокотехнологичной системой безопасности.

«Я работала в полиции. Была ли я человеком, подвергающимся опасности? Требовалась ли мне особая защита?»

– Итак, какой код? – спросила она продолжавшего ластиться у ее ног кота. Ни мерное мурлыканье, ни звон электронного кодового замка не вызвали никаких всплесков у нее в сознании. Ничто не зажгло даже искру в тумане забвения. Тем не менее Ханна протянула правую руку и приложила пальцы к полю ввода.

«Может быть, у меня снова получится? Может быть, я смогу ввести код интуитивно, так же, как в туалете мотеля неосознанно набрала номер, который, кажется, хорошо знала».

Она вслепую наугад набрала четыре цифры.

Ничего.

Ни жужжания, ни щелчка, дверь осталась закрытой.

«Слава богу! Я не знаю, как сюда войти. Я никогда здесь раньше не была. Я не Ханна Хербст, – пыталась она успокоить себя, словно повторяла мантру. – Кот у моих ног просто очень дружелюбный. Ничего больше».