Ничья земля (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 15

— Хорошо устроился, — сказал он, осматривая комнату.

— Только начал.

— Это тебе откуда?

— Друг машину пригнал. В ней всё было.

— Хороший друг.

— Нормальный. Полчан. Служили вместе в Афгане.

Я поставил на стол кружки. Их не хватило, поэтому остальным пришлось пить из гранёных стаканов, которые Сафонов принёс из своей комнаты. Коньяк открыли, и быстро разлили по первой. Фильм оказался про американского полицейского, который за первые десять минут нарушил все приказы, разбил три машины и застрелил из пистолета больше врагов, чем вся наша группа в Асадобаде за весь срок моей в неё службы.

Кравченко смотрел внимательно.

— Вот видишь, Серёгин, — сказал он, когда герой прыгнул с крыши на автобус. — Один выстрел, один труп. Учись.

— Ага. И боеприпасы бесконечные, — заметил Журавлёв. — Он уже патронов триста выпустил, а магазин даже не сменил.

Пограничник потянулся за колбасой.

— Вы кино смотреть будете или занятие проводить?

— Мы недостатки выявляем, — объяснил Кравченко. — Инструкторы обязаны.

Фильм закончился около полуночи. Герой выжил, город частично разрушили, преступников уничтожили, а патроны так и не закончились. Сафонов забрал пустые стаканы, Журавлёв — пустую бутылку из-под коньяка. Кравченко задержался у двери.

— В понедельник план всё равно должен лежать у меня на столе.

— Раз должен, значит будет.

— Завтра утром стрельбы нет. Можешь поспать.

— Спасибо.

— Но в десять тренировка в городке.

— Вы же сказали — могу поспать.

— До девяти.

Он ушёл. Я закрыл дверь, убрал со стола и усмехнувшись выключил телевизор. Чувствую, что теперь мне об отдыхе в одиночестве придется забыть, пока эта гоп-компания все двадцать кассет не пересмотрит. Лично мне старые боевики было не интересны. Наивные они какие-то, на сказки похожие. Я в двадцать первом веке жил и избалован спецэффектами, но для этих мужиков, с которыми я сейчас пил коньяк, видеофильмы были в новинку.

После фильма в комнате стало непривычно тихо. За стеной кто-то храпел, в коридоре хлопнула дверь, потом снова всё стихло. Я лёг, но сон не шёл. В голове вертелись схемы занятия, расход патронов, позиции пулемётчика, смена ленты под огнём. Ещё неделю назад я ехал сюда уверенный, что меня просто убрали подальше от Москвы и забыли. Теперь у меня была комната, машина, работа и даже люди, которые вечером без приглашения приходили смотреть кино. Получалось почти нормальная жизнь советского офицера в удаленном гарнизоне. И мне, в который раз ловил я себя на этой мысли, она нравилась.

Я повернулся к стене и закрыл глаза. За стеной звякнул будильник. Видимо, сосед перед сном проверял, заведён ли он.

— Только попробуй меня опять рано разбудить, — пробормотал я, и мгновенно погрузился в сон.

Глава 6

Лето прошло незаметно. Вернее, если смотреть по календарю — незаметно. Если считать по занятиям, стрельбам, ночным тревогам, выездам на полигон и исписанным планам, оно тянулось долго и временами казалось бесконечным.

Во вторник меня действительно отправили в госпиталь. Там я провёл почти неделю. Меня просвечивали, простукивали, заставляли бегать по дорожке с приклеенными к груди проводами, крутили голову, светили в глаза и по нескольку раз спрашивали, не терял ли я сознание после ранений. Я честно отвечал, что терял, но давно, а теперь только иногда болит голова и двоится в глазах. После этого меня отправляли к следующему врачу, который задавал те же вопросы, только в другом порядке. Комиссия заседала без меня. В последний день начальник отделения сказал:

— Заключение подготовим и направим по месту службы.

— В Чучково?

— В Москву.

— Почему в Москву?

Он посмотрел в моё направление.

— Потому что к курсам вы прикомандированы. Штатная должность у вас числится в центральном аппарате.

— У меня там вообще никакой должности нет.

— Это уже не ко мне.

— А копию заключения получить можно?

— После утверждения.

— Кем?

— Вышестоящей комиссией.

— А она где?

— В Москве.

На этом круг замкнулся. Я вернулся в Чучково и стал ждать. Сначала каждый день заходил в строевую часть и интересовался, не пришли ли на меня документы. Потом стал заходить через день. Через две недели — по понедельникам. К июлю окончательно понял, что если Москва не хочет что-то решать, то торопить её бессмысленно. Там наверняка имелся специальный кабинет, в котором лежали бумаги таких же, как я, и специальный полковник, обязанностью которого было перекладывать их с одного края стола на другой.

Рапорт на увольнение тоже исчез где-то в тех же кабинетах. Ни отказа, ни согласия. Орлов на два моих звонка ответил одинаково:

— Документы рассматриваются.

На третий раз я не выдержал:

— Там рапорт размером с воробьиный член, а не собрание сочинений Карла Маркса. И картинок там нет. Чего там рассматривать?

— Серёгин, не умничай.

— Я не умничаю. Просто четыре месяца прошло.

— Когда решение будет, тебе сообщат.

— А если не будет?

— Значит, продолжишь служить.

После этого я звонить перестал. Работы хватало и без Москвы. Первую группу я выпустил в конце июня. К тому времени уже самостоятельно проводил занятия по пулемётной подготовке, устранению задержек и действиям при внезапном огневом контакте. Потом Кравченко отдал мне несколько тем по специальной тактике. Сначала простые: выход из-под обстрела, организация наблюдения, действия дозора. К августу доверил вести захват транспорта и часть занятий в учебном посёлке.

С пистолетом тоже стало лучше. Не настолько, чтобы Журавлёв начал мной гордиться, но достаточно, чтобы он перестал стоять за спиной и каждый раз тяжело вздыхать. Я научился не дёргать спуск, нормально держать ПМ одной рукой и попадать после короткой перебежки. В неподвижную мишень с двадцати пяти метров укладывал всё в круг. На ходу иногда мазал, зато теперь мог объяснить почему.

Форму я восстановил полностью. По крайней мере, сам так считал. Утром бегал уже пять километров, на полосе проходил все препятствия и почти перестал замечать старые ранения. Только грудь иногда ныла перед дождём, а после долгой работы с пулемётом немело плечо. Корнеев об этом не знал. Вернее, я надеялся, что не знал. Если и знал, то молчал, а это меня вполне устраивало.

Комната тоже постепенно перестала быть казённой. В углу появился небольшой холодильник, купленный в Рязани. Над столом я повесил ещё одну полку, на окне заменил занавески на другие — первые после стирки сели так, что прикрывали только верхнюю половину окна. Телевизор показывал уже три программы, если поставить антенну на шкаф и подпереть её сапогом.

Видеокассеты давно пересмотрели все. Некоторые по два раза. Потом кассеты начали приносить из других комнат, менять в посёлке, передавать через знакомых. Вечерние посиделки стали почти традицией. Обычно собирались по пятницам. Иногда смотрели фильмы, иногда просто сидели, пили чай или что-нибудь покрепче и разговаривали.

Сафонов и Журавлёв приходили почти всегда. Кравченко делал вид, что появляется случайно, но почему-то каждую пятницу случайно приносил с собой колбасу, сыр или бутылку. Иногда заходил даже Седых. Ненадолго и без формы. При нём разговоры сначала становились осторожнее, потом кто-нибудь наливал ему рюмку, и через полчаса полковник уже рассказывал, как в молодости трое суток выводил группу через болота, потому что штурман самолёта, из которого они десантировались перепутал две реки.

К осени я уже знал на курсах почти всех. От дежурных по КПП до женщин в столовой. Мне перестали напоминать о распорядке, проверять планы за неделю и ходить следом на каждом занятии. Кравченко мог утром сунуть мне папку и сказать:

— Сегодня третья группа. Учебный посёлок. Тема в плане.

— А вы?

— У меня другие занятия.

— Журавлёв?

— На стрельбище.

— То есть я один?

— Не бойся, они тебя не съедят.