Ничья земля (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 12

— А ты кто такой?

— Старший лейтенант Серёгин. Новый инструктор.

— Старший лейтенант, значит.

По тону стало ясно, что именно он думает о старшем лейтенанте, который учит майора вытаскивать раненых.

— Значит, — подтвердил я.

Кравченко вмешиваться не спешил.

— В бою был? — спросил майор.

— Был.

— И раненых бросал?

— Иногда приходилось оставлять. Иначе рядом ложились остальные.

— А если бы тебя бросили⁈

— И меня бросали, за что я на своих бойцов зла не держу. Правильно всё делали.

Майор хотел что-то сказать, но вмешался Кравченко

— Ладно, Разбор продолжаем. Ошибка не в том, что пошёл за товарищем. Ошибка в том, как пошёл. Не оценил сектор, не поставил дым, не запросил прикрытие. В результате двое выведены из строя. Серёгин прав.

Майор кивнул, хотя согласия на его лице не было. После занятия Кравченко догнал меня возле выхода из учебной зоны.

— Зря полез.

— Вы сами спросили.

— Можно было ответить мягче.

— Как?

— Не знаю. Но мягче.

— В бою пуля мягче не станет.

— Вот поэтому тебе пока рано преподавать. Ты говоришь правильно, но человек тебя не слышит. Он слышит только, что молодой старший лейтенант считает его дураком.

— Я не говорил, что он дурак.

— Ему это неважно.

Мы остановились возле ворот.

— Хочешь учить людей — научись сначала не унижать их опытом, — продолжил Кравченко. — Здесь почти каждый кого-то потерял. Майор Сафонов в Афгане вытащил из-под обстрела двоих пограничников. Одного нёс почти километр. Поэтому на слова «оставить раненого» он реагирует не как на задачу из учебника.

— Я не знал.

— Теперь знаешь.

— А он должен понимать, что в следующий раз может погибнуть вместе с ним.

— Должен. Но если ты скажешь это в лоб, он начнёт спорить. Если подведёшь вопросами, сам придёт к выводу. Разница есть?

— Есть.

— Вот этому и будешь учиться всю неделю.

Он ушёл к штабу, а я остался возле ограждения. На площадке третья группа готовилась повторить упражнение. Сафонов снова распределял людей. Теперь к канаве никого не отправил. Двух наблюдателей выдвинул ближе, ещё одного посадил контролировать задний выход. Делал именно то, о чём мы говорили. Значит, услышал. Пусть и не сразу.

Вечером в столовой он сел напротив меня сам.

— Серёгин?

— Да.

— Ты про канаву правильно сказал.

— Я сверху видел.

— Всё равно правильно. — Майор помешал сахар в чае. — Но раненого я бы не оставил.

— Я тоже.

Он поднял глаза.

— Тогда чего спорил?

— Я сказал: сначала подавить огонь. Потом вытаскивать.

Сафонов немного подумал и кивнул.

— Так точнее.

На этом разговор закончился. После ужина я вернулся в комнату. На столе лежала записка от дежурного: утром прибыть в строевую часть для оформления постоянного пропуска, затем к девяти — на пистолетное стрельбище. Ниже другой рукой было приписано: «Форма полевая. Подполковник Кравченко».

За окном начинало темнеть. На полосе препятствий снова работала группа. Я открыл окно и некоторое время смотрел, как офицеры под дождём тащат бревно.

Первый день получился странным. Меня проверяли, я сам невольно проверял их. Кравченко оказался не таким неприятным, как показалось сначала. Седов — не таким простым. Слушатели тоже не были ни новичками, ни людьми, которых можно чему-то научить одним званием и громким голосом. Наверное, Орлов был прав. Здесь действительно имелось чему учиться. Эта мысль мне неожиданно понравилась. Ещё сильнее понравилось то, что впервые за долгое время я ждал следующего утра с интересом.

Глава 5

За первую неделю утренний интерес не пропал. Правда, уже к среде к нему добавилась усталость, а к пятнице — желание найти человека, который составлял расписание, и задать ему несколько вопросов. Желательно вечером, в тёмном месте и без свидетелей.

Занятия начинались в восемь, но больше чем до половины седьмого я всё равно не спал. Сначала будил соседский будильник, потом организм привык и начал поднимать меня сам. После завтрака мы уходили либо на стрельбище, либо в тактический городок, либо на полосу. В обед возвращались в расположение, ели, меняли промокшую форму на такую же промокшую, но чуть менее грязную, и снова ехали на занятия. Два вечера заняла теория, ещё один — разбор пройденных упражнений. В четверг слушателей подняли по тревоге в половине второго ночи и вывезли в лес.

Меня тоже подняли, хотя в списке группы я не значился. Дежурный постучал в дверь, не дожидаясь ответа, открыл и включил свет.

— Старший лейтенант Серёгин?

— Если никто за ночь не занял мою кровать, то я. — Я щурился от яркого света и видел дежурного смутно.

— Через десять минут у штаба. Полевая форма, снаряжение по списку.

— Какому списку?

Он положил на кровать листок.

— Вот этому.

— Оружие?

— Получите на месте.

Я посмотрел на часы.

— А завтрак?

— После выполнения задачи.

— Понятно. То есть никогда.

Дежурный даже не улыбнулся.

— Через девять минут у штаба.

На этот раз группа работала в посёлке. Учебном, конечно. Два десятка старых домов, магазин, котельная, школа и несколько улиц, построенных на полигоне специально для занятий. Часть зданий была настоящей, из кирпича и брёвен, часть представляла собой одни фасады из досок с пустыми коробками внутри.

По вводной в одном из домов удерживали троих заложников. Противников предположительно четверо, оружие — автоматы и охотничье ружьё. Требовалось провести разведку, установить точное место, скрытно подойти и освободить людей.

В Афгане мы тоже входили в кишлаки, зачищали дома, брали пленных, иногда вытаскивали кого-нибудь из-под носа у духов. Только никто не называл это освобождением заложников и не строил вокруг целую науку. Обычно всё сводилось к тому, чтобы побольше узнать, подойти незаметно, ударить быстро и не получить в группе убитых и раненых. Здесь же разбирали сектора наблюдения, порядок эвакуации, переговоры, устройство зданий, поведение людей внутри, даже то, как отличить заложника от преступника, если оружие уже брошено и все лежат на полу. На словах казалось просто. На деле выяснилось, что я об этом почти ничего не знаю.

Группа правильно нашла дом, правильно выставила наблюдение и даже сумела определить число людей внутри. Потом всё пошло наперекосяк. Один «заложник» попытался выбраться через окно, охранник выстрелил, штурм начали раньше времени. Двое вошли через дверь, ещё двое — через окно. В тесном коридоре они едва не перестреляли друг друга, преступник прикрылся заложником, которого благополучно грохнули, а ещё один спрятался в чулане и «ранил» офицера уже после того, как дом посчитали захваченным.

Я смотрел за происходящим через оконный проём соседнего здания вместе с Журавлёвым. Сегодня я был просто наблюдателем. Когда всё закончилось, он спросил:

— Ну?

— Бардак.

— Это я и без тебя вижу. Где ошибка?

— Торопились.

— Ещё?

— Вошли одновременно с двух сторон, не согласовав сектора.

— Ещё?

Я подумал.

— Чулан не проверили.

— Это уже следствие.

— Тогда не знаю.

Журавлёв кивнул на дом.

— Они не управляли обстановкой внутри. Вошли и начали реагировать на то, что видят. Кто побежал — за тем побежали. Кто закричал — на того повернулись. Кто выстрелил — туда все стволы. А людей в комнате семь, места мало, видимость плохая. Если просто реагировать, противник всегда будет на полшага впереди.

— И что надо было делать?

— Вот завтра и узнаешь, на разборе.

На следующий день нас почти четыре часа гоняли по одному дому. Без стрельбы. Вход, остановка, осмотр углов, распределение людей, команды, перемещение гражданских, передача задержанных. Потом поменяли двери местами, загородили коридор шкафом и добавили лестницу на второй этаж. После обеда пустили дым. К вечеру я начал понимать, почему человек, умеющий нормально воевать в горах или в лесу, в обычной квартире может за несколько секунд потерять половину группы.