Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 4

Глава 2

— Оперировать себя? — переспросил Никитин, и голос у него сорвался. — Михайло Алексеевич, как же… вы же не дотянетесь…

— Не дотянусь. Оттого и вы здесь.

Он глядел на меня, бледный до синевы, и я поймал себя на том, что за эту бледность ему благодарен. Другой бы на его месте храбрился, а это мне сейчас было ни к чему. Мне нужен был человек, который делает ровно то, что сказано, и в точности так, как сказано.

Оттого я его и взял. Не потому, что некого было. За полгода Никитин единственный принял мои порядки целиком, не споря. Он варил бинты, когда все смеялись. Мыл руки до локтя, когда это считали блажью. Вёл реестр так, как я велел, и ни разу не сказал мне «а у нас так не делают». Робкий, болтливый, но послушный, а послушание в этом деле стоит дороже смелости. Смелый режет, где считает нужным. Послушный режет, где ему укажут. И сейчас указывать буду я.

— Слушайте, Алексей Степанович. Времени у нас мало, оттого говорю один раз. До больницы полчаса. За полчаса в этой ране побывает всё, что на мне надето, и всё, что вокруг. Убивает не пуля. Убивает то, что приходит на третий день, а приходит оно с грязью. Выходит, чем скорее вынуть, тем вернее выживу. Ясно?

— Ясно.

— Дальше. Пуля прошла вскользь по ребру и ушла назад. Она сидит под кожей, сбоку, ниже лопатки, я её чую пальцами. — Я завёл левую руку за спину, насколько мог, и нащупал под мышцами твёрдое, чужое. Больно было так, что потемнело в глазах. — Вот здесь. Разрез над ней, короткий, в вершок. Своей рукой я туда не достану, стало быть, резать будете вы. А я буду говорить. Каждое движение. Вы делаете только то, что я скажу, и ровно столько, сколько скажу.

Он кивнул. Кадык у него ходил.

Дальше я командовал, и представлял, что оперируют не меня. Так было проще. Иначе такое не потянуть.

Сани поставили бортом к ветру. Барон расстелил на снегу свою шубу, а сам встал надо мной со свечой в фонаре, потому что рассвет был серый и света не хватало. Воду из фляги вскипятили над спиртовкой из ящика — недолго, сколько было. Ланцет и щуп я велел подержать в кипятке и после в спирте. Никитину велел вымыть руки, и он мыл их долго, старательно, на морозе, и они у него покраснели.

Опий я принял сам, из ящика, на глазок, ровно столько, чтобы притупить боль, а голову не отдать. Голова была мне нужна.

Потом лёг на бок, здоровым боком вниз, и сказал.

— Режьте.

И вот тут выяснилось то, чего я боялся больше пули.

У Никитина ходили руки. Именно ходили, широко, как ходят у человека, который несёт полный стакан и знает, что расплещет. Ланцет он держал правильно, я учил его этому всю зиму. Но поднести его к живому человеку, который смотрит на него и говорит ему, что делать, он не мог.

Проклятье… А ведь он же мне как-то говорил, что поначалу боялся резать. Видать, не весь ещё страх из него вышел.

— Алексей Степанович. Поглядите на меня.

Он поглядел.

— Это не я. Это спина. Просто спина, кусок мяса, под которым лежит железка. Вы вынимали занозы?

— Вынимал…

— Это заноза. Большая. Всё.

Не помогло. Руки ходили. Тогда я сделал то, что делал в прошлой жизни с ординаторами на первом их разрезе. Взял его кисть своей правой рукой, поверх, и повёл. Первый вершок мы прошли вдвоём, моей рукой поверх его, и я чувствовал ладонью, как ланцет входит в мою собственную кожу, и это было самое странное ощущение за обе мои жизни.

А потом я отпустил.

— Дальше сами. Ровно так же. Глубже на палец. Стойте. Щуп.

Он взял щуп. Руки больше не ходили.

Пулю я нашёл сам, вслепую, направляя его пальцы. Круглая, свинцовая, сплющенная с одного боку о ребро. Он подцепил её щипцами, потянул, я сказал «ровно, не крутить», и она вышла с тем звуком, который я узнал бы из тысячи. Никитин выронил её на снег и сел рядом.

— Не садиться. Промывать. Кипячёной, потом спиртом, лейте, не жалейте, я потерплю.

Я потерпел. Спирт в открытую рану — это ощущение, которое я никому не пожелаю и которое запомнил надолго.

— А теперь слушайте главное. Рану не зашивать. Наглухо шить огнестрельную нельзя, она нагноится изнутри, и тогда мне конец. Оставляем открытой, кладём чистую корпию, сверху бинт, туго. Пусть гноится наружу, а не внутрь. Через день будем менять. Поняли?

— Понял, — сказал Никитин и, к моему удивлению, заплакал.

Я его не утешал. Не до того было. Барон над нами держал фонарь, и рука у него была твёрдая, а лицо такое, что я предпочёл его не разглядывать.

Домой меня везли лёжа, на шубе, и всю дорогу я объяснял барону, отчего домой, а не в больницу.

Не по медицине. По медицине как раз всё равно, и в больницу везут всех раненых, на то она и больница. Тут причина была другая, и я проговорил её вслух, чтобы барон запомнил и мог повторить, ежели спросят.

Огнестрельная рана в казённой больнице ложится в скорбный лист. Скорбный лист идёт в правление. А в правлении непременно спросят, откуда у лекаря Салтыкова пуля в боку, и с этого вопроса начинается всё то, чего мы вчера так старательно избегали. Дома нет ни листа, ни правления. Дома есть барон, есть Гришка и есть я сам, а больше никого и не надобно.

— Понял, — кивнул барон. — Дома. Ежели кто спросит, упал с саней и напоролся.

— Упал, — согласился я и тут же усмехнулся. — На кол!

Дом на Литейной встретил нас криком.

Дарья Гавриловна ахнула так, что зазвенели стёкла, и тут же, не дав никому слова, велела нести меня в мою комнату и класть на стол, «потому что постелю потом отмывать». Митя с Николенькой глядели из-за косяка круглыми глазами и молчали, что с ними случалось нечасто. Настя вышла, поглядела на бинты, побелела и села на первый попавшийся стул.

А потом пришёл Гришка.

Он вошёл молча, оглядел меня, оглядел бинты, оглядел Никитина, который стоял с ящиком, и сказал одно.

— Ясно. Барин, вы лежите. Я при вас.

И с этой минуты я перестал распоряжаться собственным лечением.

Гришка ходил за мной так, как ходят люди, отдающие долг. Осенью я вытащил его из кашля, от которого он синел, и он этого не забыл. Ни на минуту. Он вставал ночью на всякий мой вздох. Он менял корпию, глядя мне в лицо и повторяя за мной каждое слово. Он не пускал ко мне никого, кроме Дарьи Гавриловны, и её тоже не всякий раз.

И на второй день, когда я решил, что довольно, и сел на постели, он встал в дверях.

— Не велено вставать, барин.

— Кем не велено?

— Вами. Вы сказывали, три дня лежать. Я слыхал.

— Я лекарь. Я знаю, когда мне вставать.

— Так вы и сказывали, три дня. — Гришка глядел на меня честными карими глазами и не двигался. — Вы, барин, лекарь. А я при вас. Вы мне велели вас слушать. Вот я и слушаю. Того вас, который вчера говорил. А не того, который нынче.

Спорить с этим было нечем. Я лёг обратно и, кажется, впервые за много месяцев засмеялся вслух.

Три дня я пролежал, как велел себе сам и как охранял Гришка. Рана шла чисто, гноилась наружу, ровно и немного, жар был один вечер и спал. На четвёртый день я встал, на пятый вышел во двор, а на седьмой поехал в больницу с перевязкой под сюртуком и с историей про кол, которую Фрол выслушал молча и, по-моему, не поверил ни единому слову.

Жадовский приехал на третий день сам, и Гришка пустил его после долгих переговоров у двери, из которых я слышал только слово «нельзя», повторенное четырежды.

Он вошёл, огляделся, оценил бинты, Гришку и мою физиономию и сел, не дожидаясь приглашения.

— Начну с приятного, господин Салтыков, а то у вас лицо, будто вы ждёте квартального. Квартального не будет.

— Отчего вы так уверены?

— Оттого, что я взял на себя труд подумать за всех, кто мог бы донести, и всякий раз выходило одно и то же. — Он загнул палец. — Секунданты. Отвечают наравне с дуэлянтами, стало быть, молчат первыми, им это выгоднее всех. Загряжский. Старику скандал в доме нужен, как вам вторая пуля. Дамы… дамы говорят, но не пишут, а квартальный по слухам не ходит. — Он загнул четвёртый. — И главный. Господин Ренар. Вот он мог бы. И не станет.