Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 29

Он корит себя из-за того, что не смог помочь ряду людей. И я уверен, не свалил их гибель на Бога, ни на дурной воздух.

Выходит, мыслим мы одинаково. И это хорошо. С такими людьми работать одно удовольствие!

Ведь у таких, как он, больные умирают куда реже. А это и есть наша главная задача.

Проба хинина за неделю сделалась у меня самым главным делом. После купца Ерофеева приехали ещё трое, потом четвёртый, и всякий вёз свою кору и своё недоверие. Штосс завёл вторую книгу и на третий день объявил, что за счёт одних только проб уже покрыт наём земли на год вперёд.

Двое из четверых уехали довольные, потому что товар у них оказался честный. У других двоих, к сожалению, хинин оказался разбавленным.

А на восьмой день приехал Лемке, и был бледный. Я уж было напрягся. Как бы мой партнёр снова не свалился с сердцем.

Но на этот раз аптекарь держал себя в руках.

— Читайте, — сказал он с порога и положил на стол лист. — По всем лавкам разослано.

Я прочёл и понял, отчего он такой белый. Торговый дом, с которым работает Функ, объявлял, что отныне при всякой продаже хинной коры выдаёт покупателю свидетельство о доброте товара, за собственной печатью и даром.

В мастерской собрались все, кто был на дворе, и говорили разом.

— Даром! — Лемке ходил вдоль верстака. — Герр Салтыков, вы понимаете? Мы даём такой документ за два с половиной рубля. А они задаром! Кто к нам теперь поедет?

— Сбавим до рубля, — сказал Шамшев. — Хоть до полтины. Много ли нам с той пробы.

— Не в цене дело, — отрезал Ртищев. — Тут надо объявить прямо. Напечатать, что свидетельствам ихним веры нет, и по лавкам разослать. Сделать так, как они сами поступили.

— И кто нам поверит? — Лемке всплеснул руками. — Мы лицо заинтересованное!

Штосс сидел над своей книгой и молчал так долго, что все на него оглянулись.

— В девяносто девятом, — сказал он, не поднимая головы, — у нас в полку аптекарь сам себе писал свидетельства на корпию. Бумажка была, печать была, всё по форме. А корпия шла гнилая, из старых тряпок. — Он перевернул страницу. — Из той роты, где ею перевязывали, до Цюриха дошло меньше половины. И бумажки все были в порядке, я их после сам читал.

В мастерской после этого стало очень тихо.

Тут и я поглядел на Ивана Георгиевича по-новому. За полгода он не сказал при мне ни слова, кроме цифр. А тут вдруг заговорил про живых людей.

— Иван Георгиевич сказал главное, — проговорил я. — Продавец, который сам ручается за свой товар, есть вор, обыскивающий сам себя. Всякий из нас это понимает.

— А город не поймёт, — буркнул Шамшев.

— Город поймёт, когда увидит, — заключил я и тут же улыбнулся. — Они молодцы. Сами себе поставили капкан. Вы ещё не поняли? Словами тут проблему не решить. Нам нужен особый случай.

— Какой? — переспросил Шамшев.

— Такой, чтобы их бумага и наша легли рядом на одну и ту же кору, при свидетелях, — сказал я. — Чтобы всякий увидел разом, чего стоит печать торгового дома. Это уничтожит их репутацию.

— А ежели их кора окажется добрая? — тихо спросил Лемке.

— Тогда мы напишем, что она добрая, и подпишемся под этим. — Я поглядел на него. — Адам Васильевич, в тот день, когда мы начнём подгонять пробу под то, что нам выгодно, мы станем вторым Функом, только беднее. Либо делаем пробу честно, либо не делаем вовсе. Репутация и честность — вот, что важнее всего.

Шамшев на это лишь усмехнулся и полез чесать бороду, а Ртищев коротко мне кивнул и что-то себе отметил.

Как именно мы реализуем мой план, я ещё не придумал.

Но пара мыслей у меня уже начала созревать…

Ради денег люди дурят друг друга во все века. Но это всегда можно пресечь, если собрать разом всех, кого уже обдурили.

Вечером я задержался в мастерской один.

Шамшев ушёл в слободу, караульный обходил забор, и на дворе было тихо, только у печи потрескивало. Я разложил на верстаке чертёж иглодержателя, который Порфирий Данилыч перебивал трижды, и сидел над ним, отмеряя циркулем, спиной к двери.

За спиной у меня скрипнула дверь.

— Заперто уже, — сказал я, не оборачиваясь. — Ежели по делу, приходите поутру.

Ответа не последовало. С порога потянуло, и я тут же узнал этот запах. Только на этот раз это были отнюдь не духи.

Запах знакомый. Из прошлого моего клинического случая. Как же давно я его не улавливал…

А потом за спиной у меня заговорили.

— Ну вот и я, Михайло Алексеевич, — сказал знакомый сиплый голос. — Вы ж сам велели вас сыскать. Я и сыскал. Что дальше?

Глава 11

Голос я сразу же узнал. И вспомнил всё разом.

Была прошлая осень, ночь у ворот на Сергиевской и фонарь, а под фонарём стоял человек, приставленный ко мне хозяином-шулером поглядеть, не собрался ли должник в бега. Тогда с моего предшественника хотели взять полторы тысячи рублей. И всё из-за краплёной колоды.

Этот, с рубцом через левую щёку, глядел на меня и усмехался. Помню. В тот момент я уже оказался в этом времени.

Тогда я прочёл лицо этого человека и очень быстро. А затем выложил ему про печень, про желтизну в белках, про ночной зуд и про ноги, которые к вечеру пухнут.

Он спросил, можно ли поправить нутро, и я ответил, что можно, ежели бросить вино.

А после был трактир, и он шёл на меня с ножом, и не дошёл. И когда всё кончилось, я положил перед ним бумажку с режимом и сказал сыскать меня в Мариинской, потому что таких, как он, я тоже лечу и денег не беру.

Бумажку он тогда взял двумя пальцами. И подсказал мне идти задами, чтобы за углом не порезали.

Тем мы тогда и разошлись, и с той поры я его не видел.

Он сейчас стоял у притолоки, и в свете лампы было видно всё, чего я не хотел бы видеть. Кожа стала густо-жёлтой, с зеленью, куда хуже прежней восковой, и белки пожелтели сплошь. Скулы обтянуло, а живот под кафтаном стоял бочонком, чего не бывает у худых людей просто так.

— Здравствуй. Проходи, садись к свету.

— Здравствуйте, Михайло Алексеевич. — Он снял шапку и сел на самый край табурета, как садятся в чужом доме. — Вы уж простите, что поздно. Я днём не ходок стал.

— Как зовут-то тебя? Мы ведь так и не познакомились.

— Устин, — он подумал и добавил. — Устин Ларионов сын. Отца моего никто уж и не помнит, а всё ж отец был.

— Михайло Алексеевич Салтыков, — я подвинул лампу. — Рубаху задирай, Устин. Ложись вон туда.

Устин лёг, и я стал глядеть, и с каждой минутой понимал, как сильно ему стало хуже. Дотянул… Есть такой тип пациентов, которые тянут до тех пор, пока совсем уж худо не станет.

Живот у него был полон воды, я стучал пальцем по животу и слышал глухое там, где должно быть звонкое, а под ладонью переливалось. Печень ушла глубоко под рёбра, и край её, который я нащупал, был твёрдый и бугристый. Ладони были красные, ровно ошпаренные, а на груди и на плечах сидели паучки лопнувших жилок, каких прошлой осенью ещё не было.

Ноги ниже колен я мял пальцами, и ямки от пальцев стояли долго.

В моём веке это называлось циррозом, причём довольно тяжёлым. И говорить тут было почти не о чем. Печень его превратилась в рубец, и никакого способа сделать из рубца обратно живую ткань не изобретут ещё двести лет. А вода в животе и паучки на груди означали, что кровь давно ищет обходные пути, и однажды один из этих путей порвётся.

Я ведь обещал ему годы жизни, и он почти полгода это игнорировал.

— Пил? — спросил я, опуская рубаху.

— Пил, — спокойно сказал Устин. — Бумажку вашу берёг, а пил. Служба такая была, Михайло Алексеевич. Кто трезвый долги ходит собирать, того самого и прибьют.

— А нынче?

— А нынче третий месяц не пью. Не могу. Рот воротит.

Вот это и было хуже всего, что я услышал за вечер. Когда такого человека начинает воротить от вина само, дело зашло далеко за черту.

Устин сел, оправил рубаху и поглядел на меня прямо.