Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 28

В итоге двор ушёл к нам за триста пятьдесят.

Мироныч у стены сиял. Он поймал меня глазами, ткнул большим пальцем в сторону двери, за которой скрылся приказчик, и беззвучно, одними губами, произнёс что-то, чего я разбирать не стал.

Порфирий Саввич же был серьёзен, как на похоронах, и до самого крыльца выговаривал мне, что бумагу с мещанином следовало засвидетельствовать вчера, а не нынче утром, и что рисковали мы куда сильнее, чем я думаю.

Уже на крыльце, на ветру, я взял Ртищева за плечо.

— Антон Николаевич. Когда вы успели с тем мещанином-то договориться?

— Нынче в шестом часу утра. — Он переложил палку. — Я к нему третьего дня ездил, свёл знакомство, чаю попил. А вчера прикинул: коли явится второй покупатель, деньгами нам его не перебить, стало быть, надобно, чтобы покупка стала ему не нужна. Земля тут одна, а сараев много.

— А ежели бы он всё-таки взял?

— Тогда мы бы потеряли задаток за наём и остались без двора, — спокойно сказал Ртищев. — Я это посчитал. Выходило, что риск наш меньше, чем если сидеть и глядеть, как он торгует.

На своего распорядителя я поглядел уже другими глазами.

Не так давно этот человек боролся с Сергеем и был мне врагом. Потом слёг с болезнью, а зимой закрыл собой чужого ему человека. Нынче он с больной ногой и с палкой обыграл торговый дом на дворе за Рогаткой.

— Штат, Антон Николаевич, набирайте какой хотите, — сказал я. — И жалованье себе назначьте сами. Спорить не стану.

К вечеру приказчик приехал на двор. Перепродавать было нечего, покупать он раздумал, и приехал он только затем, чтобы поглядеть мне в лицо и сказать, что хозяин мой поступок оценит.

Я велел дать ему чаю, но он не взял и уехал ни с чем.

Первый свой обход в новой должности я сделал назавтра, и начал с тех палат, куда прежде не совался.

Что легко не будет, я понял сразу. К третьей палате стало ясно, что дело выйдет и вовсе тяжкое.

Одна губка на дюжину ран. Кстати, морская. Они дорогие, но одну-то можно было выделить на палату. Привычных как в моей прошлой жизни здесь не водилось.

Корпия из общей корзины, руками, теми же, что перед этим щупали соседа. Тазы никак не мечены, потому что метки заведены в моём отделении и дальше порога не пошли. Лекарь моет руки после больного, чтобы не запачкать манжету, и не моет до.

Всё то, что я вычищал у себя полгода, стояло за стеной, в двадцати шагах, и убивало людей ровно так же, как убивало в декабре.

В четвёртой палате меня ждали. Там я пересёкся с ещё одним лекарем из Мариинской больницы. С тем, с которым ранее виделся лишь изредка.

Лекарь Кологривов стоял посреди прохода, заложив руки за спину, и глядел на меня так, будто я явился к нему с комиссией.

Был он грузен, лет за пятьдесят, с тяжёлым лицом и такими же руками, а в больнице служил с самого открытия, то есть дольше всех, кроме Робека и Мейера.

— Дозвольте угадать, Михайло Алексеевич. — Голос у него был низкий и без всякой злобы. — Губки. Корзина. Тазы. И чтобы руки мыть до, а не после.

— Дозволяю, — сказал я. — Всё верно.

— Ну так вот вам мой ответ, покуда вы не начали. — Кологривов шагнул навстречу. — Я в этой больнице работаю с открытия, а лекарем тридцать первый год уже тружусь. Умников я пережил четверых. Один велел всех поить холодной водой, другой запретил окна отворять вовсе, третий возил из Москвы магнетизм. Все они были молоды, все горели, и все ушли. А я остался и после каждого выхаживал то, что от палаты оставалось.

— Возразить мне тут нечем. Знаю, что таких умельцев бывает много. Но какой у вас вопрос ко мне?

— Вопрос у меня к вам один, — продолжал он. — Я слыхал, у вас свой двор за Рогаткой. Своё дело, своя мастерская, вон и должность вам новую дали. Скажите мне честно, сударь. Через год вы куда будете глядеть? На нас или на своё? Оставите вы нам ваши котлы, вашу известь и ваши двадцать листов порядка, а сами уйдёте. И буду я это всё держать один, покуда не помру.

Вот теперь стало ясно, отчего он встал в проходе.

Оборонял он вовсе не порядок. Он оборонял себя от того, что его опять бросят с чужим хозяйством на руках.

Задавить его должностью я мог, и сослаться на правление, на комиссию и на отчёт тоже мог, а проиграл бы при этом навсегда, потому что он выполнил бы всё в точности и не поверил бы ни единому моему слову.

— Ефрем Данилыч, — сказал я. — Отвечу вам на оба вопроса. Только сперва скажите, кого вы поминаете.

Кологривов моргнул и сбился с той твёрдости, с какой стоял в проходе.

— Чего?

— Вы, когда говорили про палату, сказали «то, что от палаты оставалось», и глядели вон туда, на угловую койку. У всякого лекаря есть двое-трое, кого он поминает всю жизнь. Я по лицу вижу. О ком речь?

Старик постоял, а потом отвернулся к окну.

— Девка была, — сказал он. — Сразу сюда её положили, как только мы открылись. Родильная горячка. Тогда у нас ещё не было полноценного женского отделения. Она лежала здесь. Я её вёл двенадцать дней, а на тринадцатый она померла, и по сей день не знаю, отчего. Ходил я к ней от гнойных, руки, конечно, мыл…

Договаривать он не стал, и я не стал заполнять эту тишину. Сказать ему, отчего умерла та девка, я мог. И назвать имя, которое здесь произнесут только через сорок лет, и объяснить, что убил её тот самый переход от гнойных к родильной, и что руки его, вымытые водой и вытертые полотенцем, несли на себе ровно то, что её убило.

Сказать это человеку, который тридцать лет носит её в себе, значило добить его.

— Отчего она померла, я вам скажу, — проговорил я. — Но не нынче, а через шесть недель, и не словами, а числами, чтобы вы могли проверить. И вот вам моё предложение, Ефрем Данилыч. Ваша палата и моя. Шесть недель. Считаем всё: поступивших, помёрших, у кого рана нагноилась, у кого нет. Столбцы ведёт Штосс, он в плане работы ко всем лекарям равнодушен. Через шесть недель кладём столбцы рядом.

— И проигравший?

— Проигравший работает по-чужому. Ежели ваша палата покажет лучше, я вынесу ваши порядки на все прочие и сделаю это при всех лекарях. И извинюсь перед вами, тоже при всех.

Кологривов поглядел на меня исподлобья.

— Вы серьёзно? Извинитесь?

— Я не в игрушки играю, а в людей. Проиграю — значит был неправ, и все должны это слышать.

— А что насчёт моего первого вопроса? — поинтересовался старик. — Скажите мне честно. Вы от нас точно никуда не уйдёте?

Я поглядел ему в глаза.

— Не уйду. И бросать вас с чужим хозяйством не стану, потому что порядок, который держится на одном человеке, — плохой порядок. Он и в моём отделении держится не на мне. Плетнёв, Никитин ведут его без меня третью неделю. Я вам того же Плетнёва пришлю, и он сядет с вашей сиделкой и распишет всё до последнего таза.

Старик долго молчал, разглядывая меня заново.

— Плетнёва вашего я знаю. Тихий, писучий… — Он вдруг хмыкнул. — Согласен, сударь. Из чистого упрямства согласен. И знайте, что я вам ни на грош не верю.

— И не надо, — сказал я. — Через шесть недель поверите столбцам.

— А ежели ваш Плетнёв станет мне указывать?

— Не станет. Он к такому не приучен. Мне слова поперёк не говорит, а другому лекарю уж точно ничего высказывать не станет. Вы его сами через неделю просить будете говорить громче.

Кологривов хмыкнул и пошёл к своей угловой койке, и на ходу, не оборачиваясь, спросил, много ли у меня уходит извести в неделю и где я её беру, потому что казённая, как он выразился, дохлая.

Вопрос этот стоил всего нашего разговора.

Плетнёва я послал к нему в тот же день, и Родион Трифоныч, узнав, к кому идёт, побледнел и полез поправлять манжеты. Пришлось объяснять ему, что доверить эту задачу я могу только ему. А также добавил, что справиться он с этим обязан.

Ведь так мы распространим полезные знания не только в своём отделении, но и за его пределами. По другим лекарям нашей больницы.

Мы разошлись, и уже на лестнице я поймал себя на том, что Кологривов в общении человек очень тяжёлый. Но при этом он мне нравится куда больше иных приветливых.