Солдат Отечества. 1812 (СИ) - Старый Денис - Страница 47

Он говорил так, как сказал бы ему я сам. Мудро, с достоинством.

— Передавайте, братцы, харчи! Время не ждет! — шепнул я своим, решив, что вместо того, чтобы распускать нюни и исповедоваться, лучше поскорее передать провизию и уносить ноги.

Ванька, сопя от усердия, стал подавать мне небольшую плетеную корзину. Она со скрипом, но всё же благополучно пролезла меж толстых жердей оконца. А вот со второй, более объемной корзиной, возникла заминка — она застряла. Пришлось быстро потрошить ее и передавать трофейные пузатые бутылки, тугие свертки с колбасами, шмат соленого сала и краюхи мягкого белого хлеба вручную, поштучно.

— Ого! Вот это дело! — радостно, забыв про великосветские манеры, заметил тот самый хриплый голос.

Капитан? Как его называл корнет. Оказывается, персонаж стоял прямо за спиной корнета и сейчас жадно, как оголодавший волк, принимал у Линара еду и выпивку, складывая богатство на подоконник.

— Вот это солдатская смекалка! Вот такими бы орлами я по командовал! — приговаривал он.

— Спаси Бог, Платон. И передай всему нашему обществу мою сердечную благодарность, — серьезным, глухим тоном произнес корнет, стиснув прутья решетки. Мне на миг показалось, что в его голосе прозвучал надрыв, а в неверном свете коптилки по впалой щеке скользнула скупая мужская слеза. Но он тут же взял себя в руки: — Сами-то там как? Не забижают? Вы смотрите там, а то интенданты обманут.

— Нас, ваше благородие, теперь еще попробуй обидь! Сами кому хочешь усы общиплем. Интендантов прогнали, — за моей спиной хвастливо, но искренне раздался голос Ваньки.

Линар грустно усмехнулся.

— Если сложится всё для меня благосклонно и не сошлют в рядовые куда в иное место… я сделаю всё, чтобы к вам вернуться. В своем полку после того судилища среди штабных интриганов мне делать нечего.

— Есть немало добрых и честных офицеров в русской армии. И среди ахтырцев их много. Не разобрались они сгоряча, ваше благородие, — твердо сказал я, глядя ему прямо в глаза, в которых или отблескивали дальние факелы, или огонь огрызка свечи, а влага только усиливала блеск.

Он не рыдал, не плакал. Он явно был огорчен, но и впечатлен, что в наших лицах нашел своих людей. А вот тот, кого он считал своим, тот поручик… Да свинья он. Еще встретимся, разберемся. Земля-то круглая!

— Но знайте: мы будем только рады вновь под ваше начало стать. Вы — наш командир, — сказал я.

А после резко отпрянул от окна, вжавшись в бревна, и тревожно поглядел себе за спину, в сторону крыльца.

Караульных всё еще не было слышно и видно, но не стоило слишком уж переоценивать магический эффект появления шикарной женщины. Армейская дисциплина — штука суровая.

Тем более, я всерьез волновался за Аглаю. Не должны, конечно, на глазах у всех скрутить в охапку и потащить за угол, чтобы обесчестить — всё же офицер рядом. Но мало ли как и кто может ее обидеть, пока мы тут провиант передаем! Армия вроде бы не разлагается, но… О — ответственность.

Мы в ответе за тех, кого сестренками называем!

— Пойдем мы, ваше благородие. Караульные долго отвлекаться не будут, хватятся скоро, — торопливо сказал я в окно и добавил, уже отворачиваясь: — Крепитесь. Если хоть что-то будет от нас зависеть — непременно подсобим.

— Завтра утром нас уводят под конвоем. И вся армия сниматься с бивуака будет, — донесся до меня вдогонку голос корнета. — Сохраните себя в боях, братцы. Даст Бог — свидимся.

Мы таким же манером, плотно прижимаясь к шершавым бревнам здания, которое давало отличную густую тень, пошли обратно.

В этот момент, после этого короткого ночного разговора, немец-корнет окончательно стал для меня своим. Тем самым настоящим, боевым командиром, которых солдаты в беде точно не бросают. Которых всеми силами, рискуя собственной головой, вытягивают из любых, даже самых безнадежных передряг.

Он говорил человечно, он искренне желал нам добра. А такую искренность со стороны офицера в этой жестокой эпохе нужно ценить и поощрять… Как именно вытащить его из-под ареста в наших реалиях, я пока даже не представлял. Но клянусь, я что-нибудь придумаю!

— Ступайте к нашим, живо! Я догоню, — скомандовал я Усачу и Ваньке, когда мы отдалились от гауптвахты на безопасное расстояние.

А сам, сделав небольшой крюк между палатками, решительным шагом направился к тому месту у крыльца, где, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя эфес шпаги, молодой прапорщик всё еще общался с Аглаей. Его караульные стояли рядом, опершись на ружья. И даже в непроглядной темноте ночи я кожей чувствовал, как они исходят слюной и люто завидуют своему удачливому офицеру.

— Вот ты где, сестра! А мы уж с ног сбились! — нарочито громко, грубоватым крестьянским басом рявкнул я, выходя из тени и привлекая к себе внимание.

Клацнули ружейные замки. Караульные, как ужаленные, тут же вскинули тяжелые мушкеты и направили тускло блеснувшие штыки в мою грудь.

— Братец! — Аглая ничуть не испугалась, наоборот, в ее голосе зазвучала наигранная радость. — А мне тут господин офицер любезно предложил составить ему общество у костра, чтобы я не мерзла!

Она захлопала ресницами, словно наивная дурочка, которая совершенно не понимает, что именно ей предлагает не слишком решительный, но гонимый гормонами молодости офицер в ночном лагере. Сыграно было блестяще.

— Ваше благородие, не велите казнить! Дозвольте неразумную сестру увести в обоз, — я стянул шапку и изобразил испуганного, но упрямого мужика. — А то батя, она ж дочка солдатская, там гневаться начинает, кричит, куда, мол, ушла егоза среди ночи, позорит на старости лет!

Я старался, чтобы мой голос звучал очень наивно, по-деревенски, но при этом в нем сквозила твердость брата, пришедшего за своей кровью.

Офицерик замялся. Прощаться с такой красавицей он явно не хотел, бурлящие гормоны толкали его на подвиги, но и связываться с разозленным папашей из обозных, поднимая шум у гауптвахты, было чревато гауптвахтой уже для него самого. Не досуг ему подумать, что тут может делать солдатская дочь? Все же война, отступление…

Хотя я видел и женщин, и детей, которые были в военном лагере. Кто такие?

— Ступайте… Но в следующий раз, коли увижу ее возле гауптвахты на своем дежурстве, велю посадить на солдатскую скамью за бродяжничество! — строго, пытаясь сохранить лицо перед подчиненными, пригрозил прапорщик.

— Не допустим, ваше благородие! Не извольте сомневаться! Глаз не спустим! — играя глуповатую радость, говорил я.

Я решительно шагнул к Аглае, крепко взял ее за руку, словно нашкодившую маленькую девочку, и потянул за собой в темноту. Мне даже пришлось слегка дернуть ее силой — сестренка, видимо, всерьез увлеклась игрой и вдохновилась той почти абсолютной властью, которую ее красота сейчас имела над растерянным молодым дворянином.

— Всё хорошо? Не ушиблась? — отрывисто спросил я, когда мы, наконец, нырнули в спасительную темень между высокими колесами маркитантских фур.

— А лучше никогда и не было! — с придыханием ответила сестрица.

Ее глаза лихорадочно блестели в лунном свете, грудь тяжело вздымалась. Она словно испытывала дикий, пьянящий восторг от всего происходящего, от этой игры со смертью и офицерскими амбициями. Не получится ли, что сестрица адреналиновая наркоманка?

Мы очень быстро, петляя заячьими следами, вернулись в свой лагерь. Как оказалось, на нашем отшибе еще сохранялась относительная тишина. А вот весь остальной необъятный военный лагерь русской Второй Западной армии уже глухо бурлил, как котел на медленном огне.

Даже если не знать о том, что уже завтра на рассвете основная часть полков, ведомых генералом Багратионом, снимется с позиций и отправится дальше в свой тяжелый, изматывающий отступательный марш, только по одним этим звукам и суете можно было всё безошибочно понять. Во тьме лязгали шомпола, где-то вполголоса матерились артиллеристы, осаживая лошадей, скрипели немазаные оси, пахло дегтем, конским потом и оружейной смазкой.