Солдат Отечества. 1812 (СИ) - Старый Денис - Страница 46

Мы же, словно заправские диверсанты — или, как называли таких сорвиголов в этой эпохе, «охотники» — сидели в засаде за грудой трухлявых бревен и, затаив дыхание, следили за тем, как реагируют и куда смотрят караульные.

Я поймал себя на мысли, что эта вылазка — весьма неплохая, в сущности, тренировка для нашей команды. Боевое слаживание, так сказать. Мало ли, может, когда-нибудь нам придется точно таким же образом, крадучись в ночи, снимать часовых у дверей особняка, где заночевал какой-нибудь французский генерал маршала Даву. Или Мюрат… Хочу Мюрата… в смысле… пленить.

Сестренка выдавала… Ванька рядом со мной аж плотоядно облизнулся, точь-в-точь как мартовский кот, учуявший миску с жирной сметаной.

— Хороша баба… Ох, хороша! — сокрушенно зашептал он, теребя лямку подсумка. — Может, в кости её раскинем меж своими, а, Платон? Или жребий потянем? А то как же так: эдакая сладость рядом ходит, и никому не достается… Мед, а не девка.

Я медленно повернул голову. Заметил, как Усач, который был с нами третьим «диверсантом», тоже выжидающе уставился на меня в темноте. Очевидно же, что Ванька выступал сейчас от лица всего нашего нехитрого солдатского коллектива, решив вот так, «на дурачка», прощупать почву и разузнать мой настрой. Аглая объективно не могла оставлять мужчин равнодушными, тем более в походных условиях, где женская ласка ценилась на вес золота.

Надо было расставить все точки над «i». Здесь и сейчас. Иначе поползут шепотки, которые разрушат всё доверие.

— Я при всех назвал её сестрой, — чеканя каждое слово, шепотом произнес я.

— А потом она уже все уши прожужжала нам про это. Пчелка медовая, — попытался отшутиться Ванька, хотя его голос дрогнул под моим тяжелым взглядом. — Ну, ты ж как старший брат… подобрал бы уже ей жениха из наших, а? Чего добру пропадать?

— А ты прям готов жениться? Под венец с ней пойдешь? — прошипел я.

Краем глаза я продолжал контролировать обстановку у избы, превращенной в гауптвахту. Реакция караульных на появление Аглаи, наконец, последовала. Они покинули свой сбитый из грубых досок «домик» в виде будки, коряво выкрашенной в черно-белыми полосами. Надо же, тут, в городе, который занимает армия на неделю, не больше, но гауптвахта с будкой.

И вот одуревшие от скуки и караульной службы гренадеры даже сделали пару шагов, покинув свои посты у будки, и приблизились к девушке, которой вдруг, «совершенно случайно», понадобилось кокетливо поправить сползшую с плеча шаль прямо в полосе света от факелов.

— Ну… не прям уж жениться, а так… приласкать, — Ванька попытался глуповато улыбнуться.

Я резко, всем корпусом развернулся в сторону этого балагура. Моя рука железной хваткой легла на его воротник, притянув к себе так близко, что наши носы едва не соприкоснулись.

— Значит так, Иван, — я был предельно серьезен. — Коли я назвал её сестрой, то в обиду её никому не дам. И вы не псы кобелиные, чтобы под хвостом у сучки вынюхивать и от похоти голову терять. Усекли? Относитесь к ней как к родной крови. Аглая — девка добрая, смелая и умная. Она найдет, чем отплатить нам всем за защиту, и помимо того, что ты себе уже в греховных помыслах нарисовал!

— Всё… Сразумел. Не гневись, Платон. Бес попутал, — пошел на попятную Иван, отведя глаза.

— Вот и хорошо, — я разжал пальцы и выпустил его воротник. — А теперь — тихо. Я впереди, вы — след в след за мной. Вперед!

Я скомандовал так, словно мы и впрямь выходили на ликвидацию вражеского дозора в глубоком тылу.

Сперва мы двигались медленно, перетекая от тени к тени, стараясь не брякнуть «амуницией» — бутылками, что были в корзине. Потом пошли более уверенно, когда со стороны крыльца послышались густые, раскатистые басы покинувших свои посты часовых, пытавшихся заигрывать с Аглаей. А после раздался и строгий, но срывающийся на юношеский фальцет окрик их дежурного командира, выскочившего на крыльцо.

Таясь за углом небольшого ветхого дровяного сарая, примыкающего к гауптвахте, мы рывком приблизились к заветному оконцу с тыльной стороны избы.

— Мадмуазель… Как вы здесь очутились в столь поздний час? — донесся до нас восторженный голос караульного офицерика.

Говорил он на чистом, салонном французском языке. И Аглая, к моему изумлению, ему что-то тихо, с придыханием отвечала! Паузы, которые повисали между ее фразами и пылкими репликами молодого дворянина, давали ясно понять: наша «сестренка» своими манерами и красотой ввела доблестного русского командира в состояние полнейшего, восхищенного ступора. Главное, чтобы она сейчас не переиграла и не навлекла на себя беду. Офицеры — народ горячий. Ну так я уже решил, что, если что… время суток уже темное. Вырву девицу.

Но пока, пользуясь этой идеальной шумовой завесой, мы быстро и бесшумно прижались к стене. Окно гауптвахты было маленьким, забрано крест-накрест толстыми жердями, но, при большом желании и некоторой сноровке, наш сухощавый корнет вполне мог бы сквозь него протиснуться. Никакого стекла или даже натянутого бычьего пузыря в раме не было, изнутри тянуло сыростью и запахом табака.

— Ваше благородие… Господин Линар! — позвал я шепотом, практически высунув голову в этот черный, неприветливый проем.

— Ты кто такой, каналья, что сон благородных господ нарушаешь⁈ — рявкнул из глубины избы незнакомый, хриплый голос, в котором слышались начальственные нотки.

Послышались тяжелые шаги — этот человек явно направлялся к окну. Я на всякий случай быстро убрал голову из проема и прижался спиной к холодным бревнам. А то, чего доброго, схватят за шею сквозь прутья, прижучат, поднимут крик — и пиши пропало. И без того наш отряд в подвешенном состоянии.

— Белявин? Платон, ты, что ли, это? Младший унтер-офицер? — раздался вдруг второй, до боли знакомый голос с легким немецким акцентом.

Это был НАШ корнет. Есть встречи, которые чувствуешь, что правильные. Разумом не понимаешь, но чувствуешь. Вот сейчас — правильная встреча.

От автора:

Алекс Волков, шеф-повар из Парижа, возрождается в теле сироты Веверина в суровом средневековом мире. Его оружие — кулинарная магия и ум, меняющие судьбы! https://author.today/work/465818

Глава 20

Бобруйск.

16 июля 1812 года.

— А… это к вам, господин корнет? — с явным, густым разочарованием и некоторой брезгливостью протянул первый, хриплый голос.

У меня прямо сердце тоскливо защемило, когда я осторожно заглянул обратно. Внутри просторной, мрачной избы, для нормального освещения которой требовалось бы никак не меньше дюжины свечей, горели лишь два жалких, коптящих сальных огарка. В их тусклом, мертвенно-желтом свете, пробиваясь сквозь клубы табачного дыма, к решетке приблизилось осунувшееся, бледное лицо корнета Линара.

Мундир на нем был помят, эполеты потускнели, но в глазах плясали отблески несломленной гордости. Про отблески я может себе и надумал. Но не хотел я воспринимать нашего офицера, как смирившегося с участью.

Но было чертовски приятно видеть, что этот немец рад меня видеть.

— Ваше благородие… Я знаю, что на судилище вы легко могли сбросить несуществующую вину на меня. Сказали бы, что солдат не уследил, и с вас бы взятки были гладки. Но по своему благородству и честности вы не сделали этого. И я… мы все это ценим, — начал было чуть ли не исповедоваться я, перейдя на проникновенный полушепот, но тут же был перебит тем самым хриплым голосом, который услышал здесь первым.

— Ба-а! Послушать, так и не унтер чумазый пришел, а какой благородный офицер в штабном мундире речи толкает, — желчно, но с явной толикой интереса заметил неугомонный арестант из глубины избы. — Ты откуда такой речистый взялся, служивый?

— Будет вам, капитан. Оставьте человека в покое, — осадил его Линар, придвигаясь ближе к решетке. И уже обращаясь ко мне, добавил: — Полно тебе, Белявин. Нынче в армии и без нас хватает несправедливости, интриг да напраслины. Но это не значит, что следует уподобляться подлецам и марать себя бесчестьем в делах своих, чтобы спасти шкуру.