Развод. Сахар и яд (СИ) - Славцева Яра - Страница 3

Черная машина ждала у подъезда. Возле нее стоял еще один мужчина в темном костюме.

Я остановилась.

— Это что?

Максим убрал телефон.

— Охрана.

— Нет.

— Да.

— Максим, я не поеду в кортеже, как беглая принцесса из дешевого сериала.

— Очень жаль. А то тиара тебе бы пошла.

— Не шути.

— А я и не шучу.

Соня подняла голову:

— Мам, а если мы принцессы, то папа кто?

— Налоговая проверка, — буркнула я.

Миша фыркнул.

А Максим, зараза такая, вдруг рассмеялся. Низко. Коротко. Красиво.

— Садитесь в машину, мои остроумные.

— Не командуй, — огрызнулась я по инерции.

— Поздно. Я уже начал.

И вот в этот момент я увидела вспышку.

Камера.

Потом вторую.

Потом сразу три.

Из темноты у соседнего подъезда, как тараканы на кухне общежития, полезли журналисты.

— Вера! Это правда, что вы снова съехались?

— Максим, угрозы связаны с вашими старыми конфликтами?

— Скажите, вы ночуете вместе?

Я застыла.

Потому что только этого мне не хватало.

Публичного цирка.

Максим мгновенно оказался рядом. Одной рукой открыл заднюю дверь машины, второй крепко взял меня за талию и прижал к себе так, будто это было самым естественным жестом на свете.

Меня обдало жаром.

— Садись, — тихо сказал он мне на ухо.

— Я сама могу…

— Знаю. Все ты можешь сама. Но сейчас — садись.

И я села.

Не потому что испугалась журналистов.

Не потому что устала.

А потому что на одну страшную секунду почувствовала то, чего мне нельзя было чувствовать вообще.

Будто я не бывшая жена.

Будто я снова его женщина.

Глава 4. Вера

Глава 4. Вера

Глава 4. Вера

Дом Максима я помнила слишком хорошо.

Слишком большой. Слишком дорогой. Слишком идеальный. Такой дом не покупают — его демонстративно предъявляют миру, как белоснежную улыбку после виниров: смотрите, как у меня все безупречно. Огромные окна, темное дерево, камень, металл, свет, который падает так правильно, будто его здесь утверждал специальный комитет по эстетике богатых людей.

И все же это был дом, где я когда-то жила.

Где Соня сделала первые шаги, цепляясь за журнальный столик за двести тысяч, а я тогда орала не потому, что она могла упасть, а потому, что Максим, идиот, выбрал столик с острыми углами.

Где Миша впервые назвал его не «папа», а «па», и Максим потом два часа ходил такой довольный, будто его избрали президентом вселенной.

Где я много смеялась. И слишком много плакала.

— Мама, у папы пахнет как в дорогом магазине, — шепнула Соня, пока Коля заносил наши сумки.

— Это потому что он сам как дорогой магазин, — буркнула я. — Много блестящего, все трогать страшно, и все равно потом счет огромный.

Миша фыркнул.

Максим, разумеется, услышал.

— Я польщен, — сухо сказал он, даже не оборачиваясь.

— Не переживай. Это был не комплимент.

— У тебя странная система комплиментов, Вера.

— Зато стабильная.

Он остановился посреди холла, повернулся к детям и вдруг совершенно другим голосом — мягким, спокойным, теплым — сказал:

— Так. Правила на ближайшие дни. Без спроса никому не открывать. На улицу одним не выходить. Если что-то нужно — говорите мне, Коле или Лидии Павловне. Ясно?

Миша сразу посерьезнел и кивнул.

Соня подняла руку, как на уроке.

— А в бассейн можно?

Максим прикрыл глаза.

— Соня.

— Я просто уточняю. Вдруг нас хотят украсть, а я мокрая. Это неудобно.

Я невольно прыснула.

Максим медленно выдохнул, будто призывал всех своих внутренних ангелов не психовать.

— В бассейн пока нельзя.

— Жестокий режим, — вздохнула дочь.

— Вся в мать, — пробормотал он.

— Это сейчас был упрек или диагноз?

— Констатация бедствия.

Мы прожгли друг друга взглядами, а потом Соня, не чувствуя масштаба трагедии, радостно унеслась в сторону лестницы.

— Я первая выберу комнату!

— У тебя уже есть комната, — одновременно сказали мы с Максимом.

И одновременно замолчали.

Потому что да. У детей здесь по-прежнему были комнаты. Не гостевые. Не временные. Их. С игрушками, книжками, одеждой, даже с дурацким ночником в виде луны, который Соня когда-то боялась выключать.

Я сглотнула.

Максим заметил. Конечно, заметил.

— Ничего не менялось, — тихо сказал он.

— Я вижу.

— Для них — нет.

Я подняла на него взгляд.

И вот тут, как назло, снова случилось это. То самое. Когда он смотрит без насмешки, без холода, без своей фирменной брони — и я перестаю понимать, как мне его ненавидеть дальше.

— Мам! — донеслось сверху. — Папа! Тут мой единорог на месте!

— Поздравляю, — крикнула я. — Национальная трагедия отменяется!

— Он не единорог, а пегас! — прилетело в ответ от Сони.

— Тем более, — сказала я и потерла переносицу.

Я устала.

Так устала, что даже злиться уже получалось как-то вяло, по остаточному принципу.

Максим заметил и это тоже.

— Ты бледная.

— А ты навязчивый.

— Иди ляг.

— Не указывай мне.

— Вера.

— Максим.

— Я сейчас сам тебя отнесу.

— Только попробуй.

Он чуть склонил голову. Очень нехорошо склонил. Так он смотрел, когда собирался сделать что-то вопиюще мужское, бесцеремонное и, как назло, эффективное.

— Ты же понимаешь, что я не шучу?

— А ты понимаешь, что я тоже не декоративная подушка, которую можно молча переложить с кресла на диван?

Он шагнул ко мне.

Я шагнула назад.

Уперлась поясницей в консольный столик.

— Отлично, — сказала я. — Меня загнали в угол. Очень символично. Психотерапевт бы прослезился.

— Я просто хочу, чтобы ты поспала.

— А я просто хочу, чтобы моя жизнь хотя бы сутки не напоминала сериал, написанный женщиной с недолюбленным сердцем и тяжелым ПМС!

Он застыл.

Потом вдруг рассмеялся. Коротко. Глухо. По-настоящему.

— Господи, как же я скучал по тебе.

У меня даже дыхание сбилось.

Нельзя.

Нельзя было говорить такие вещи вот так просто, как будто между нами не лежат три года злости, гордости и разбитых внутренностей.

Я вскинула подбородок.

— Скучал по кому? По мне или по удобному человеку, который понимал тебя с полувзгляда?

Его смех погас.

— Не начинай.

— Ты сам начал.

Он поставил ладони по обе стороны от меня на столик, снова отрезая пути к отступлению.

Да что ж за день такой — все время быть прижатой к мебели этим человеком.

— Хорошо, — тихо сказал он. — По тебе. Именно по тебе. По той, которая орет на меня из-за кружек. По той, которая не умеет молчать, когда ей больно. По той, которая смеется так, будто весь мир можно пережить. По тебе, Вера.

Я перестала дышать.

Честно. Натурально.

Потому что когда мужчина, которого ты все еще любишь, вдруг начинает говорить правду — это страшнее любой угрозы.

Из-за лестницы высунулась голова Миши.

— Я, конечно, извиняюсь, — сказал он голосом маленького нотариуса, — но Соня спрашивает, вы опять не договорились или уже почти целуетесь?

Я закрыла глаза.

Максим уткнулся лбом мне в плечо и беззвучно засмеялся.

— Это не дети, — простонала я. — Это кара небесная.

— Наши дети, — напомнил он.

И, черт бы его побрал, от этого «наши» у меня снова все перевернулось внутри.

---

Глава 5. Максим

Глава 5. Максим

Глава 5. Максим

Вечером дом жил слишком оживленно для людей, которым угрожают.

Соня требовала какао с маршмеллоу, потому что «если уж нас прячут, то пусть хотя бы красиво». Миша пытался изображать взрослого и задавал Коле вопросы про камеры наблюдения, охрану, ворота и «а если преступник переоденется сантехником?». Лидия Павловна, как всегда, смотрела на весь этот цирк с лицом женщины, которую уже ничем не удивить, потому что она пережила мой подростковый возраст и первый бизнес.