Развод. Сахар и яд (СИ) - Славцева Яра - Страница 2

Последнюю фразу я сказал жестче, чем собирался. Она моргнула. Облизнула губы. На секунду отвела глаза.

Потом тихо сказала:

— Я не из стекла, Максим.

Вот именно это и было хуже всего.

Она не из стекла. Она из стали, огня и упрямства. Но почему-то именно такие ломаются больнее всех.

Я вскрыл коробку ножом.

Внутри была детская балетная туфелька.

Маленькая. Розовая.

Соня такого размера.

Под туфелькой лежала записка.

Вера побелела так быстро, будто из нее разом ушла вся кровь.

Я взял бумагу и прочитал.

«Сначала отнимают взрослых. Потом детей.»

На кухне стало так тихо, что я услышал, как в детской смеется Соня.

Меня накрыло холодом. Чистым, ледяным, убийственно трезвым. Тем самым состоянием, в котором я умел принимать решения, от которых потом дрожали другие.

Вера схватилась за стол.

— Это что…

— Это значит, что ты сегодня собираешь вещи.

— Нет.

Я медленно поднял на нее взгляд.

— Вера, не беси меня сейчас.

— Я никуда не поеду только потому, что кто-то решил устроить дешевый спектакль.

— Это не спектакль.

— А что? Попытка меня запугать? Отлично. Я напугана. Можно дальше жить по плану?

— Нет.

Она шагнула ко мне, и ее глаза полыхнули таким бешенством, что я почти улыбнулся бы, если бы не хотел сейчас свернуть кому-то шею.

— Ты не имеешь права врываться в мою жизнь, командовать в моем доме, пугать меня полусловами и решать за меня!

— Имею.

— Серьезно?

— Да.

— На каком основании?

Я тоже сделал шаг вперед. Мы оказались слишком близко. Опять. Как всегда неправильно близко.

— На том основании, Вера, что если с вами что-то случится, я не переживу этого.

Она замерла.

Вот так. С открытым ртом, бешено бьющимся пульсом на шее и глазами, в которых впервые за весь вечер была не злость.

А боль.

Потому что мы оба услышали в моих словах больше, чем я собирался сказать.

Чересчур много правды.

Чересчур поздней.

Она сглотнула.

— Не надо, — прошептала она.

— Надо.

— Не надо говорить со мной этим голосом, будто…

— Будто что?

— Будто три года назад ничего не было.

Удар пришелся точно. Как она умеет.

Я сжал челюсти.

Конечно, было. Ее слезы. Мое молчание. Суд. Подписи. Пустой дом. Ненависть, в которой было слишком много любви и слишком мало прощения.

Я оперся ладонями о стол по обе стороны от нее.

— Я не прошу тебя простить меня сейчас.

— А что ты делаешь?

— Спасаю вас.

— Мы не просили.

— Мне плевать.

Она вскинула подбородок.

— Как всегда.

— Да. Как всегда. Когда дело касается вас — именно так.

У нее задрожали губы. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но я заметил.

Всегда замечал.

И в этот момент в кухню влетела Соня.

— Мам! Пап! А почему вы стоите, как в кино, когда сейчас кто-то кого-то поцелует?

Мы отшатнулись друг от друга так резко, будто нас поймали на месте преступления.

Вера закрыла лицо ладонью.

Я впервые за вечер усмехнулся.

А Соня, довольная произведенным эффектом, сообщила:

— Миша сказал, что вы сейчас опять начнете ругаться, но с романтическим напряжением.

Из детской донеслось возмущенное:

— Соня!

Я кашлянул в кулак.

Вера медленно опустила руки и простонала:

— Это твои дети. Сто процентов. У моих не может быть такого словарного запаса.

— Наши, — поправил я.

И, сам не ожидая, получил от этого слова странный удар прямо в сердце.

Наши.

Да. Наши.

И именно поэтому я уже решил: даже если Вера будет царапаться, кусаться и посылать меня к черту каждые десять минут, сегодня ночью она и дети будут под моей охраной.

Потому что бывшие бывшими, а семья — это то, что не заканчивается штампом о разводе.

---

Глава 3. Вера

Глава 3. Вера

Глава 3. Вера

Если бы мне кто-нибудь год назад сказал, что я буду собирать чемодан под присмотром собственного бывшего мужа, я бы рассмеялась ему в лицо. Громко. Возможно, даже неприлично.

Сейчас мне было не смешно.

Совсем.

Я бросала в сумку детские пижамы, носки, зарядки, лекарства, книжку про драконов, плюшевого кролика Сони, которого нельзя стирать, потому что «он тогда теряет воспоминания», и параллельно пыталась не думать о розовой туфельке в коробке.

Максим стоял в дверях моей спальни, как персональное наказание за все грехи.

— Ты берешь слишком много, — заметил он.

— А ты слишком дышишь. Давай каждый займется своими недостатками.

Он проигнорировал.

— У меня дома есть все необходимое.

Я выпрямилась и посмотрела на него.

— У тебя дома, Максим, есть музей мужского минимализма, дорогой алкоголь и полотенца, которые страшно трогать. У тебя нет, например, Сониного зайца с воспоминаниями.

— Теперь будет.

— Не разговаривай так, будто мы переезжаем к тебе навсегда.

Он чуть наклонил голову.

— А как мне разговаривать?

— Например, как с человеком, а не как с внеплановым приложением к детям.

Его взгляд потемнел.

— Ты не приложение.

— Правда? А иногда казалось, что именно так. Удобная жена. Удобная мать. Удобная часть красивой картинки, пока ты строил свои империи.

Повисла пауза.

Тяжелая. Плотная. Непрожеванная.

Он зашел в комнату. Медленно. Без резких движений. Как к дикому зверю, который и сам не знает, то ли бросится, то ли заплачет.

— Не сейчас, Вера.

— А когда? Через еще один развод? Или на пенсии, когда будем ругаться из-за давления и соли?

— Я не хочу сейчас ссориться с тобой.

— А я, представь себе, вообще не планировала проводить вечер, пакуя трусы под угрозами неизвестного психопата!

Голос сорвался. Я резко отвернулась к шкафу, будто срочно искала там еще одну футболку, а не прятала глаза.

Ненавижу плакать при нем.

Ненавижу, что именно при нем всегда хочется.

Он подошел ближе. Я почувствовала его еще до прикосновения — по воздуху, по запаху, по тому, как тело тут же вспомнило его лучше головы.

— Вера.

— Не надо.

Теплая ладонь легла мне на плечо.

И все. Этого хватило. Совсем чуть-чуть, а меня уже затрясло изнутри, как тонкое стекло от низкой ноты.

— Посмотри на меня.

— Не хочу.

— Вера.

— Максим, пожалуйста… не надо быть добрым. У тебя это всегда выходит слишком поздно.

После этих слов он убрал руку.

И мне сразу стало холодно.

Вот так глупо, мгновенно, по-настоящему холодно, словно кто-то открыл окно посреди зимы.

Я закрыла глаза. Господи, ну почему рядом с ним я до сих пор превращаюсь в эмоциональную катастрофу национального масштаба?

Из коридора донесся голос Миши:

— Мам, Соня пытается запихнуть в рюкзак аквариум.

Я шмыгнула носом, а Максим вдруг коротко хмыкнул.

— Видишь? Нам нельзя разваливаться. У нас дочь пытается похитить рыб.

— Она не похищает, — машинально ответила я. — Она их эвакуирует.

Вот тут он все-таки улыбнулся. По-настоящему. И я едва не села прямо на пол, потому что эта улыбка всегда была моим персональным стихийным бедствием.

— Иди к детям, — сказала я быстро. — Я сама дособираю.

Он еще секунду смотрел на меня. Потом кивнул и вышел.

А я медленно опустилась на край кровати и прижала ладони к лицу.

Господи.

Если бы проблема была только в угрозах.

Если бы.

Потому что правда была куда хуже.

Я все еще любила этого невозможного, самоуверенного, холодного снаружи и страшно опасного внутри мужчину.

Любила так, как любят стихийные бедствия: заранее зная масштаб разрушений.

Через двадцать минут мы спускались во двор.

Соня болтала без остановки, прижимая к себе зайца и пакет мармелада.

Миша шел серьезный, с рюкзаком и лицом маленького телохранителя.

Я — между ними и Максимом, который говорил по телефону таким тоном, будто мог этим голосом остановить войну, инфляцию и плохую погоду одновременно.