Последний выключает свет - Калинин Сергей - Страница 57

— Ты молодой, — Гурвиц опустил глаза. — А смысл… Не знаю. У меня как-то само собой все получалось. А теперь жаль, что все позади. Знаешь, я даже завидую тебе. Ты еще начнешь сначала, еще есть время ошибаться, еще можно учиться. Ты еще все можешь.

— Все могу? — Руслан опустил голову. — А я там когда сидел, вспоминал тридцатые. Сидели поэты, писатели, ученые. У них на свободе остались книги, остались их труды, мысли. У них было что-то, что может существовать без них. Оно будет вечно. Как бы не издевались, как бы ни унижали, как бы не было больно, но потом ты будешь жить вечно. Никто не вспомнит палачей. Их дети будут менять фамилии, скрывать родство, палач всегда останется палачом, и он обречен, даже если думает, что творит добро. А ты, лежащий в блевотине, с мокрыми штанами, растоптанный, вымаливающий смерть, — ты останешься великим. Потом, спустя годы, никто не скажет, что ты был слабым. Ты жертвовал собой за свободу, пусть и умер, забросанный камнями. Я завидовал им, оставившим свой след на земле. Им было за что умирать. А мне… Мне нечего завидовать?

— Но не били. Уже хорошо, — Гурвиц не нашелся, что ответить.

— Не били. Нас там из камеры в камеру бросали, чтобы не раззнакомились и не корешились. Парень был. Спортсмен бывший. Его не били, но… Там есть хуже методы, чем просто бить. А он не унывал. Черт возьми, он был реально сильный. Не здоровый и не дрался он там, но характер… Он не сдавался. О нем писали газеты и о нем говорили много, но не в этом суть. Его цепляли, как могли. Продлевали срок, бросали в карцер. Ему не могли простить, что о нем не забывают. Ему завидовали. И я ему завидовал. По-хорошему. Он настоящий был. Они знали, что он сделал для страны больше, чем они все вместе взятые. Они знали, что он выйдет однажды все равно и пройдет с высоко поднятой головой, а им нужно скрывать, кто они и где работают. И они знали, что этот парень ни в чем не виноват, и потому становились еще злее. Бессильная злоба за то, их дети и родственники стыдятся их, а у этого парня вся страна друзей. И нет пути назад, все повязаны, и страх… В этой стране остался только страх.

— Я помню, где-то слышал, что во имя установления мира в деревне от нее не оставили камня на камне. Ну, фигурально, конечно, но смысл примерно такой, — Гурвиц снова поставил чайник.

— Плохие новости теперь будут для всех: кто бы во что не верил и за кого не был бы. Рабы не работают хорошо. Экономику на зоне не поднимешь, а золотые руки уже никому не нужны. Новое время, нужны золотые головы. И те, кто это понял уже свалили. Или свалят. Можно бить, можно всех посадить, можно заставить молчать, но нельзя на этом долго держаться. Но нам… Нам что делать? На штраф денег нет. Еще один не потяну точно, и говорить о том, чтобы еще разок куда-то выйти… По сути мне до фонаря. Никого родных нет, если и посадят, без разницы. А другим как? Дерьмо ситуация. И деревня эта…, — Руслан выговорился и замолчал.

— Должен быть выход. Он всегда есть, — Гурвиц очень хотел найти нужные слова, но все, что приходило в голову, казалось глупым и не к месту. — С деньгами решим. Ремонт у меня дешевле вышел, чем думал. Так что живем. Сколько надо? У меня в долларах. Почти тысяча есть. — Он с грустью подумал, что оставлял на смерть, но сейчас придется не спешить на тот свет.

— Я еще не знаю, что будет, если не платить. Может, попробовать?

— Не стоит. Завтра же оплатим. Или пеню насчитают, или еще какую гадость придумают. С этого счетчика лучше сразу спрыгнуть. Это тебе не бандиты. Это государство. С ним не договоришься.

— Спасибо! Наверное, так будет лучше. А я отдам. У меня есть идея, — Руслан направился к выходу, но у двери, вдруг вспомнив, что не попрощался остановился. — До завтра. Спасибо!

Руслан уже подходил к дому, когда внезапно в голову пришла шальная мысль: «Документы!». У него есть бумаги, которые стоят могут стать ключом… «Ключом куда? Продать? Идея хорошая, но путь дешевого шантажа явно не мой вариант. А недешевого? А недешевого может стать дорого даже для меня, — идея, которая секунды назад казалась интересной угасала. — Разве только тестя слить? Пусть и бывшего. Мелочно, да и выглядит не как борьба за справедливость, а как мелкая пакость». — Даже самый простой вариант использовать компромат выглядел смешно и бесперспективно. Гадость ради гадости удовлетворения принести не могла, а никакого интереса для себя не находилось.

Закурил. Заходить в дом, который встречал темными окнами, остывшей печью и пустотой не хотелось. Наверное, примерно так выглядит то дно, о котором столько говорят те, кто даже не представляет, как оно выглядит. Когда идти некуда, когда ничего нет, когда… Когда любая победа будет значимой только потому, что давно не было никаких побед вообще. Но куда податься? Денег нет, знаний нет. «Опыт? С моим опытом куда кинуться? Неудачник-чиновник не особо востребованная фигура на рынке труда. Впрочем, в Польшу на какую-нибудь ферму рвануть реально. Там руки нужны, денег подкопить, а визы сейчас дают легко. Скажу, что невинно пострадавший, так еще и помогут с чем. Хотя с таким успехом и у Виктора побатрачу. Правда, деньги не те, но с голоду не умру. А может, опять пить начать? Оно тогда мыслей этих не будет, и уже легче», — отбросил недокуренную сигарету, которая яркой красной точкой описала дугу и упала в лужу, с шипением растворившись в темноте. Руслан проводил ее взглядом, поежился и вошел в дом. Показалось, что в доме холоднее, чем на улице. Не раздеваясь, бросил в печку поленья, достал несколько лучинок, минут пять смотрел, как побежали огоньки, облизывая березовые чурки, которые, словно нехотя, разгорались. Стало теплее. Не от самой печи, а от вида пляшущих язычков пламени, которые становились все смелее и больше. Переоделся и присел поближе к огню.

Казалось, время остановилось. Вдруг подумал, что он сейчас сыт, ему тепло, он дома, и все совсем не плохо. Вдруг вспомнил тех, с кем провел последние четырнадцать суток. Вспомнил тех, кто еще там. Свет, который не выключался, ночи, когда не уснуть и в тоже время страшно хочется спать. Сейчас он ляжет в постель, и не нужно ничего бояться, не нужно с ужасом ждать подъем, не нужно с легким унижением смотреть на охранника, чтобы его не раздражал твой взгляд. Нет, страха как такового не было. Точнее, он был в первый момент, но потом, когда все уже решилось, и вдруг оказалось, что это не конец всего, стало легче. Хуже всего, что сейчас не было идей. В городе можно было бы поискать работу. Попытаться устроиться на завод, хоть кем-нибудь. Спасла бы даже койка в общаге. Когда-то он так жил, и, в общем, тогда стратегия выживания принесла успех. Путь можно было бы и повторить, но сейчас что-то изменилось. Что? «Найти одинокую даму, еще разок примерить роль влюбленного по уши, потом отдаться работе, построить карьеру… Потом забухать, и снова в деревню? — Руслан даже рассмеялся. — Нет уж. Да и…», — и снова он подавил в себе мысли о Лене. Выжить поодиночке в этой ситуации казалось проще. Ее поддержат родители. Не дадут пропасть. А он… «А я все так же. Останемся друзьями, и будем жить в этой дыре, что в принципе, значительно лучше, чем в камере, — дружбу между мужчиной и женщиной он представлял слабо, точнее, не представлял вообще, но сейчас даже думать об этом было немного стыдно. — И письмо ее не придет, а жаль… Интересно было бы почитать. А мое наверняка дойдет. Мог бы и получше что-то придумать. Ну, не Пушкин, понятно. И вот тоже, скажи ж, если великий, то любую чушь пиши и все равно потом найдут великий смысл. А если как я, так сейчас можно и попереживать, не наворотил ли там чего. Что за чушь? И не ухажер, и не чужой, и не друг, и не родственник. По уму надо бы как-то определиться, чтобы вот не думать, что можно говорить, а что нельзя. Ага! Определиться. Как тут определиться? Вроде, как это и от нее тоже зависит».

Спор с сами собой начинал сводить с ума. Одна половина требовала активных действий и веры в себя, вторая твердила, что вера в себя уже была, а сейчас следует быть скромнее и знать свое место.