Bleach: Император душ. Том 1 (СИ) - "Всеволод" - Страница 86

Я со всхлипом вздохнул воздух в нос и открыл глаза. Эффект был очень сильно похож на то, как будто я принял немаленькую дозу каких-то «котиков».

— Нимая, что за херню ты создал? — визуальные и звуковые галлюцинации продолжались даже после того, как я открыл глаза и убрал руку от сундука.

В ответ весёлый смех. Было слышно, что он очень доволен моим потрясением.

Ну, меня сложно заподозрить в малодушии, так что, переборов первый приступ первобытного страха, я стал отстёгивать защёлки, что мешали мне открыть крышку.

Последняя защёлка щёлкнула, и я несколько секунд просто держал пальцы на крышке. Забавно. Руки, которые не дрожали перед армиями, сейчас спорили со мной из-за деревянного ящика.

Когда от клинка меня отделяло одно движение рукой, мандраж вернулся с новой силой, визуальные галлюцинации усилились, и неуместный юмор полез из меня непроизвольно:

— Что-то я очкую, Славик, — пробормотал я и резким движением поднял крышку вверх.

Глава 23

Стоило мне приподнять крышку, как привычный мир просто перестал существовать. Никакого перехода, который я мог бы зафиксировать или осмыслить. В одно мгновение — словно по щелчку пальцев — меня выбросило в ослепительную бесконечность, затопленную жидким золотом. Даже цепочка моих прошлых перерождений не оставляла после себя столь глухого, сбивающего с толку чувства дезориентации.

Я завертелся на месте, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то в этом кипящем, переливающемся океане света. Но вокруг простиралось лишь сияющее ничто. Ни верха, ни низа, ни единого контура.

— Нимая, чёрт тебя подери… — глухо пробормотал я в пустоту.

Я попытался просканировать пространство, раскинуть восприятие, но импульсы просто тонули в плотном сиянии, не возвращая ни эха, ни ответа. Полная слепота при избытке света. В конце концов, когда первое ошеломление улеглось, уступив место раздражению, я тяжко вздохнул и просто побрёл наугад. Какая разница, куда шагать, если у этого пространства, судя по всему, нет никаких координат?

Чем дольше я шёл, тем сильнее разыгрывалось дежавю. Окружающее пространство упорно напоминало мне тот самый лимб, куда я раз за разом проваливался после смерти. Вот только вместо привычного, глухого «ничто» этот мир был под завязку забит золотым сиянием, настойчиво вызывающим ассоциации с каноничным раем: благостным ангельским хором и карикатурным дедом с бородой, чинно восседающим на пушистом облаке.

Ну и как так вышло? Вроде бы абсолютно рядовое для тысяч шинигами событие — банальное получение асаути — конкретно в моём случае превратилось в чёрт знает что. Впрочем, стоило быть честным с самим собой: я очень сомневаюсь, что вся эта катавасия с Нимаей в принципе способна закончиться чем-то стандартным и предсказуемым.

— Похоже, зря я помянул ангельские хоры, — я остановился и покрутил головой.

Многоголосый шёпот соткался из тишины настолько вкрадчиво и естественно, что я обратил на него внимание далеко не сразу. Но сколько бы я ни вслушивался в этот гул, разобрать хоть что-то вразумительное не получалось. Звуки накатывали волнами, словно вокруг меня одновременно переговаривались на сотнях незнакомых языков, сливаясь в сплошной неразличимый шум.

— Будь здесь ещё и темно, эти шепотки точно подарили бы мне пару весьма жутких минут, — я передёрнул плечами, стряхивая неуютное ощущение, и пошёл дальше.

Слава вселенной, шёпот хотя бы не становился громче, как я того опасался. Набрав определённую силу, уже через десяток минут моего вынужденного променада голоса слились в сплошной фоновый гул, который мозг благополучно перестал разбирать на составляющие. Впрочем, как я и предполагал, отделаться банальной пародией на хоррор этот мир не планировал.

— Ну конечно, — недовольно пробормотал я. — К слуховым галлюцинациям добавились ещё и визуальные.

Окружающее золотое марево перестало быть просто статичным фоном — свет пришёл в движение. Сияние начало сгущаться и распадаться, выстраивая поначалу смутные, зыбкие силуэты. Но чем дальше я шёл, тем отчётливее эти призрачные мазки складывались в полноценные, масштабные полотна.

В конце концов золотая круговерть замерла, сложившись в статичный стоп-кадр. Именно кадр — застывший, вырванный из контекста миг чьей-то жизни. Причём снят он был с весьма специфического ракурса, судя по торчащему прямо на переднем плане чужому носу. С трудом угадывались очертания длинного помещения, под завязку забитого огромным количеством мелких деталей. Однотонное сияние паршиво передавало нюансы, так что, потоптавшись пару минут перед этой светящейся проекцией, я решил просто идти дальше, так толком и не разобрав, что именно мне демонстрируют.

Я сделал шаг в сторону, не желая насквозь протаптывать дорогу сквозь чужую застывшую память, но картина послушно сместилась вслед за мной. Повернул налево — холст сдвинулся следом, словно приклеенный. Развернулся кругом — и он снова оказался прямо перед носом.

Что ж, жирнее намёка и придумать было сложно. Местный режиссёр недвусмысленно требовал, чтобы я прошёл этот застывший миг насквозь.

— Ох-хо-хо, надеюсь, я не слишком сильно об этом пожалею, — пробормотал я и сделал шаг вперёд, переступая невидимую границу.

На этот раз переход вышел куда более плавным. Шёпот, который я уже перестал замечать, лавиной прибавил в громкости и обрёл отчётливость. Застывший кадр вокруг меня мгновенно налился сочными красками и пришёл в движение.

Я обнаружил себя сидящим во главе огромного стола, ломящегося от еды под самую завязку. Прежние шепотки наконец превратились в плотный гул голосов пирующих людей. Я попытался осмотреться, но потерпел сокрушительное поражение: тело наотрез отказывалось подчиняться. Я не мог не то что повернуть шею, но даже сдвинуть взгляд в сторону. Я прекрасно осязал эту плоть от пяток до макушки, но не имел власти даже над тем, чтобы просто волевым усилием моргнуть. Жуткое ощущение.

Накативший приступ клаустрофобии едва не захлестнул меня с головой. Настолько скованным и беспомощным я, пожалуй, не чувствовал себя ещё никогда в жизни. Потребовалось несколько минут ожесточённой внутренней борьбы, прежде чем здравый смысл всё-таки возобладал, а паника неохотно отступила.

Само же тело как ни в чём не бывало продолжало свою жизнедеятельность, абсолютно игнорируя мои ментальные метания. Оно благодушно поднимало кубок вина в ответ на чьи-то здравицы из зала и за обе щёки уплетало яства, щедро наваленные на стол.

Стоило мне попытаться сосредоточиться на окружающем пространстве, как взгляд чужого тела начинал хаотично смещаться то туда, то сюда, и от этой визуальной чехарды меня нещадно мутило. Так что, сделав над собой колоссальное усилие, я просто ухнул в глубокую медитацию. В этот момент от всего моего «я» осталась лишь изолированная точка фокуса. Я полностью отпустил остатки контроля и просто растворился в текущем мгновении.

И стратегия сработала: очистившееся внимание наконец-то начало собирать воедино цельную картину происходящего. Я находился в величественном античном зале, заполненном высокими колоннами, барельефами и прекрасными статуями. Двигать головой я всё ещё не мог, но, судя по тактильным ощущениям и тем редким ракурсам, когда взгляд хозяина тела опускался вниз, я с удивлением узнал собственное облачение. Я был одет в ту самую тогу, в которой когда-то впервые очутился в Руконгае. А макушку ощутимо холодил металл — судя по всему, тот самый переплавленный мною золотой венок.

Чем дольше я здесь находился, тем меньше понимал, какого чёрта я тут делаю. Что такого монументального или судьбоносного происходит на этом празднике жизни, раз меня принудительно усадили в первый ряд? Где-то на самой далёкой периферии восприятия эти вопросы робко вспыхивали и тут же гасли, чтобы ненароком не выбить меня из медитативного транса.

Примерно к исходу второго часа, я окончательно адаптировался к своему беспомощному положению. Теперь я уже мог без опаски прокручивать в уме разные теории. Хотелось бы сказать «катать мысли в голове», но это было бы ошибкой — головы в привычном понимании у меня сейчас не водилось, только чистый разум. Размышления текли плавно и осторожно, едва касаясь сознания, словно боясь нарушить тот хрупкий ментальный баланс, который с таким трудом выстроился со временем.