Bleach: Император душ. Том 1 (СИ) - "Всеволод" - Страница 62

Мёртвые деревни плохо спорят с отчётами.

В эту выгребную яму на краю карты Сейрейтей веками скидывал то, на что не хватало времени и канцелярии. Здесь давно научились хоронить любые тайны. Мёртвых в глухих районах всегда можно списать на обычную беду окраины. Налёт Пустых. Сильная тварь прошла через район. Трупы считать никто не поедет, проверять некому. Он сам так делал пару раз, и отчёты выходили чистыми и гладкими.

У колодца тихо, со звоном качнулось пустое ведро. Какой-то пацанёнок, ошалев от страха, так и стоял, вцепившись в дужку, как стоял ещё утром, до всей этой мерзости.

Кудо перехватил рукоять занпакто левой ладонью. Голос его прозвучал хрипло, со свистом через обожжённые, лопнувшие губы:

— Кончайте всех. Вчистую. Дом за домом.

Мечи вышли из ножен почти одновременно.

Глава 15

Старик не добежал до двери шага три. Рядовой достал его в спину — лениво, мимоходом, просто ткнув клинком между лопаток. Хрустнуло сухо и коротко, будто переломили о колено сухую жердь. Старик ткнулся лицом в пыль и больше не поднялся; под ним медленно расползалось тёмное, впитываясь в утоптанную землю.

Слева, у колодца, завыла баба — дурно, отчаянно, в полный голос. Вой метнулся над крышами, заметался — и оборвался на полузвуке, захлебнувшись кровью. После него стало слышно, как потрескивают смоляные факелы да поскуливает где-то за избами собака, не смея подойти ближе.

Ночь над посёлком стояла глухая, безветренная. Пахло так, как всегда пахнет после доброй резни: горячим железом, вспоротым нутром, палёной соломой и пылью, что висела в воздухе и никак не желала оседать.

Кудо стоял у плетня, опершись на левый локоть, и смотрел, как его люди режут посёлок. Работали споро, тупо, по-казарменному — без крика, без злого азарта, какой кипит по молодости. Один уже шарил в разорённой избе, гремел там чем-то; другой просто стоял, привалившись к стене, и сплёвывал, дожидаясь, пока всё кончится. Всё, что в людях кипело, выгорело раньше — там, на серой страже, что встала у них на пути. Теперь осталась одна тупая, ровная злость, которую можно было выместить, а можно и не выместить — без разницы.

Самому Кудо тоже было уже не до ярости. Левую щёку и шею стянуло багровой коркой; она лопалась от каждого движения челюсти и сочилась жёлтой сукровицей, а каждый вдох отдавал в обожжённую грудь так, будто под рёбра насыпали раскалённых углей. Он дышал мелко, ртом, цедя воздух сквозь зубы, и старался лишний раз не поворачивать головы.

Двое рядовых выволокли из крайней избы кого-то за ноги — по грязным лохмотьям не разобрать, мужика ли, бабу, — протащили через порог, оставляя в пыли длинный смазанный след, и швырнули в общую кучу у плетня. Один утёр клинок о чужую рубаху, огляделся и покосился на офицера: дальше? Кудо коротко дёрнул подбородком. Дальше. Корка на щеке опять треснула, и он скривился — ожог рвал лицо при каждом движении, и от этого злость в нём наконец шевельнулась, тупая и бессильная.

Кудо смотрел на бойню вполглаза и уже прикидывал, как она ляжет в отчёт. Прорыв Пустых — схема старая, проверенная, ни разу его не подводила. Налетела голодная стая, патруль не поспел, дыру эту уберечь не успели. Бумагу он марать умеет, рука набита: пара ровных строк, печать — и дело закрыто. В Сейрейтее никто не потащится за тридевять земель пересчитывать мёртвые души в глухом восьмидесятом районе — у белых стен своих забот выше крыши, а до окраин им как до луны.

Отчёт складывался сам собой, а крики, хрипы и мольбы о пощаде он пропускал мимо ушей — привычный звук, не хуже скрипа телеги.

А потом стало не до отчётов.

Над улицей сухо и страшно треснуло, будто лопнул натянутый над посёлком невидимый шов. Пространство разорвало — как рвут в две стороны мокрую плотную холстину, с тем же тяжёлым, тянущим звуком. Только звук этот вошёл не в уши, а в кости: снизу, через зубы, через челюсть, и тупо раскатился по затылку. Кудо успел повернуть голову — и всё залило слепящим золотым светом, разом, будто посреди ночи кто-то распахнул заслонку прямо в солнце.

Землю подбросило. Посреди улицы что-то ударило с такой силой, что плетень под его рукой подскочил, выламывая колья, а тяжёлая караванная телега у амбара охнула и осела на сломанной оси. Пыль встала стеной. И сразу, поверх всего, навалился вес.

Этот вес Кудо знал. Чувствовал его собственной шкурой — на плацу, когда капитан одним ленивым выдохом ломал чужую спесь, ставил на колени целую шеренгу новобранцев, и те хватали ртами воздух, как вытащенные на берег рыбы. Он не бил, не давил умышленно — просто был, огромный и равнодушный, — и без единого слова вдавливал в землю, вышибал из головы всё лишнее: и злость, и отчёт, и собственное имя.

Здесь? В этой глуши? На самой дальней окраине Руконгая?!

Колени подломились сами, со стуком ушли в навоз. Рука с занпакто отяжелела так, будто к гарде подвесили наковальню, — её и поднять-то не выходило, не то что замахнуться. Кудо хрипел, не в силах протолкнуть в грудь ни глотка, и сквозь золотую слезящуюся муть видел только одно: посреди улицы, в провале сорванной земли, стояла огромная фигура. И горела — ровным, густым, нестерпимым золотым светом, как идол, которого по ошибке занесло в эту грязь.

///

Сила, разогнанная за двадцать вёрст бешеного бега, опадала неохотно. Лишний свет, лишний жар — всё, что он за этот марш вогнал в тело сверх всякой меры, чтобы выжать из ног невозможное, — оседало обратно вглубь, нехотя, как остывает перегретое железо. Осталось ровное золотое горение, то, что он держал уже не думая, на одних рефлексах.

Он стоял в провале и молча оглядывал улицу.

Всё он прочёл за один короткий взгляд — привычно, как когда-то на Земле читал распахнутое на столе тело: где порвано, где уже не спасти, что ещё можно собрать в кучу и зашить. Здесь собирать было нечего.

Шинигами застыли там, где их прихватило давлением, — кто с поднятым мечом, кто с занесённым кулаком, один так и замер над лежащим крестьянином, другой на полушаге к следующей двери. Живые статуи, которым не хватило одного мгновения. Под тем весом, что он принёс с собой, эти битые, не раз нюхавшие кровь рубаки не могли согнуть и пальца — двигались одни глаза, и в них стыл животный ужас.

Мёртвые крестьяне лежали так, как падают второпях, — лицом в пыль, поперёк порогов, у колодезного сруба, там, где их догнали. Самих он не жалел: меч отправляет душу по кругу, на новый оборот, а не в пустоту; срок-другой — и они родятся заново. В здешнем мире смерть была дверью, а не ямой, и он знал это вернее всех, кто лежал сейчас в пыли. Злило другое — то, как это было сделано. Бойню тут поставили буднично, по-хозяйски, будто чистили заросшую канаву от крыс. Ровно, умело, без спешки. Привычная грязная работа.

Его стражу тоже положили. Сосчитал, не вглядываясь: четверо. Но и шинигами умылись кровью — двое в чёрном лежали тут же, среди его людей. Пятёрка ушла не задаром, размен вышел честный. Один из порубежников так и не выпустил арбалета — лежал, обняв ложе, с пустой канавкой под несорвавшийся болт; видно, не успел дотянуться до колчана. Другой в падении намертво вцепился пальцами в чужую ногу — так и закоченел. Впятером против целого отряда — и забрали двоих. Для патруля с дальних окраин это много. Это очень много.

Пятого среди них не было.

Был только оплавленный круг земли у крайней избы. Не воронка от удара — гладкая стеклянная чаша в пол-избы шириной, с натёками спёкшейся глины по ободу, ещё дышащая жаром; над ней дрожал воздух. От неё несло палёным волосом и сухим, сладковатым теплом — так пахнет сгоревшая дотла чистая рейши, ничем не похоже на вонь горелого мяса. Тела в чаше не осталось. Вообще ничего — ни кости, ни пряжки.

На это место он смотрел дольше, чем на всё остальное.

От меча так не уходят. После обычного клинка остаётся тело, а душа сходит с него целой и отправляется на новый круг. Чтобы выгореть вот так, дочиста — чтобы духовное тело испарилось без следа, а под ним остекленел грунт, — искру надо было запустить изнутри, своей же рукой. А та, что он вложил в каждого из своих на случай Пустого, сама, без хозяина, против шинигами не срабатывает — не на то заточена. Значит, золотоокий сделал это сам. Ещё живой, ещё в ясном уме, под чёрными клинками — дотянулся до искры и поджёг её, зная, что сгорит вместе с ней.