Bleach: Император душ. Том 1 (СИ) - "Всеволод" - Страница 61

— Чего застыли, мрази? — рявкнул Кудо на сжавшихся у забора местных. — Жрать тащите, живо!

Двое солдат направились к дальним избам. Один ухватил упирающуюся девку за косу и поволок к крыльцу.

И тут с околицы свистнули.

Коротко, по-собачьи. Два раза.

Шинигами разом обернулись.

В распахнутые ворота и через низкий плетень одновременно, без криков и пыли, зашли пятеро. Зашли грамотно, по-военному: четверо в серых стёганых куртках с наклёпанными железными пластинами, в руках — тяжёлые, взведённые арбалеты. Пятый шёл чуть впереди — налегке, но в глазах тускло отливало золотом.

Один арбалетчик сразу перекрыл створ ворот, поймав отряд на мушку. Двое притёрлись к стенам пятистенка, чтобы их нельзя было накрыть одним махом. Четвёртый контролировал проулок.

Золотоглазый встал по центру двора. Быстро, как заправский пристав, оценил обстановку: труп парня у лавки, староста в грязи, баба на коленях у крыльца. Насчитал десяток шинигами. Глазом не моргнул. Они, похоже, ещё на дальних подступах срисовали погасший кристалл и чужие следы.

— Служба внешнего периметра, — чеканно, как по писаному, произнёс золотоглазый. — Всем оставаться на местах. Оружие на землю. Кристалл сюда.

Шинигами придушенно заржали. Но смех выходил фальшивым.

Кудо медленно поставил кувшин на перила. Посмотрел на толстые стальные болты в арбалетах. Потом — в глаза парню. Ровное, тусклое золото. Никакого страха. Полная уверенность в своей правоте. И это здесь, в сточной канаве Руконгая.

— Служба периметра? — переспросил Кудо, криво скалясь. — Ты, чучело, вообще понимаешь, кто перед тобой стоит? Одиннадцатый отряд Готэй Тринадцати. Закон здешних мест.

Парень даже бровью не повёл. Арбалет у его плеча не дрогнул ни на волос.

— Оружие на землю. Кристалл вернуть. Считаю до трёх.

Второй смех шинигами оборвался сразу. Кудо сошёл с крыльца, рука легла на рукоять.

— Навозники, — тихо выговорил он, — решили пострелять в офицеров. Ну, давайте.

Клинок пошёл из ножен.

Золотоглазый коротко кивнул своим:

— Пли.

///

Полыхнуло так, что я почувствовал это за двадцать вёрст сквозь ночную темень.

Не ушами — пониже ключицы будто шилом ткнули. Один из угольков, что я разбросал по дальним сменам, вдруг перестал дышать. Его не просто задушили — его перерубили вместе с мясом и выжгли к чертям. Короткая, яростная вспышка чужой, грязной рейацу на месте обрыва — и пустота.

Легко мне быть в эту секунду перестало.

Я уже стоял на ногах, хотя не помнил, как поднялся. Меч сам прыгнул в ладонь.

— Один из наших, — сказал я в затихшую комнату. — На востоке. Восточный обход.

Ихара вскочил так, что перевернул скамью. Лицо у парня в один миг превратилось в белую маску, зрачки сузились в ниточки.

— Мы с вами, господин…

— На месте! — рявкнул я, осаживая его рукой. — Караван и этот узел — на тебе. Охрану утроить, никого из домов не выпускать. За мной вы только пыль глотать будете. Это приказ.

Ихара стиснул зубы так, что хрустнуло. На секунду я увидел в нём не командира патруля, а обычного пацана, у которого только что убили своего, а ему велели сидеть на месте и стеречь мешки с овсом.

Скверно. Но по-другому никак.

Я рванул полог навеса. Воздух за спиной свистнул, лампа на столе мигнула и сдохла, а бабы на улице испуганно повскакали, когда мимо них пронёсся плотный шквал.

Я шёл на пределе. Грубо, без той изящной техники скольжения, которой учат благородных мальчиков за белыми стенами. Я просто швырял своё тело вперёд, выплёскивая рейрёку порциями, так что в лёгких хрипело, а колени при каждом приземлении выстреливали тупой болью.

Двадцать вёрст. Я понимал, что лечу к шапочному разбору. Понимал — и всё равно выжимал из мяса последние соки.

К чистому узлу я уже не успевал. К резне — ещё мог.

///

Всё закончилось быстро. Посреди площади дымилось чёрное пепелище.

Не воронка от взрыва — скорее аккуратный, выжженный до глянца круг. Земля в центре спеклась в стекло, по краям налипла золотая окалина. От неё несло палёным рогом и сухим, сладковатым теплом — так пахнет сгоревшая дотла чистая духовная плоть. А поверх этого стоял обычный смрад бойни: сырая кровь, требуха и горелое железо.

Парней раскидало вокруг этого круга. Их не в честном бою положили. Одного арбалетчика перерубили наискось, от шеи до паха. Второй лежал у стены пятистенка, намертво зажав в кулаке обрубок ложа. Третий уткнулся лицом в колею — уползал до последнего, пытался сменить позицию и перезарядить заклинивший болт.

Золотоглазый лежал ближе всех к выжженной плешине. Серый колет на груди превратился в лохмотья, пальцы свело судорогой — он до конца пытался удержать руками чужой клинок. Из дыры в лёгких ещё сочилась чернота.

Но и шинигами умылись кровью.

Двое рядовых в чёрной форме остались лежать тут же, в грязи. Одного тяжёлый стальной болт пробил навылет, пониже горла — вошёл аккурат между пластинами, а малый заряд кристалла дожёг остальное. Второй успел сделать три шага к воротам и рухнул мордой в навоз.

Остальные топтались у крыльца. Тех, кто стоял дальше, просто обдало сажей и страхом, который они сейчас усердно прятали за матерщиной. Ближних помяло крепче: у двоих обгорели рукава, форма пошла хлопьями. Один сидел на бревне и тупо качал головой, разглядывая сожжённые до мяса пальцы.

Они сами не поняли, что произошло. Искра, вложенная в золотоглазого, от удара занпакто не погасла тихо. Сжатая чужой грязной силой, она выдала предсмертную вспышку. Не направленный взрыв, а плотную, как кипяток, волну чистого жара, которая просто раскидала и опалила всё живое в радиусе десяти шагов.

Кудо Дзэнсабуро стоял у столбов для тягла, тяжело дыша.

Правую руку у него выжгло до самого плеча — кожа пошла чёрными пузырями, рукав прикипел к ране. Правая половина лица тоже превратилась в кровавое месиво, бровь сгорела. Меч он теперь держал в левой, кривой и непослушной, но продолжал мелко водить им из стороны в сторону — будто пытался отогнать само осознание того, что его чуть не уложили в грязь какие-то тыловые крысы.

— Назад, тварь! — зыкнул он на солдата, который сунулся к нему с банкой мази. — Руки убрал! Убью!

Солдат отпрянул. Кудо зло пнул ногой обломок арбалета. Тот отлетел к забору.

Офицер обвёл бешеным глазом притихший двор. Серые куртки. Арбалеты, которые шили духовные тела его людей как гнилую холстину. Кристалл, торчащий из рёбер его собственного мертвеца.

И в глубине его поганой души шевельнулось злое, сучье уважение.

Эти серые мужики из глухого угла устроили им такую встречу, какой он отродясь в Руконгае не видел. Не побежали, не обделались. Встали тройкой, перекрыли сектора, забрали двоих регулярных бойцов и его самого чуть в могилу не свели. Будь на них чёрная форма — он бы решил, что нарвался на отборных рубак.

Тем хуже для них.

Кудо смотрел на мёртвого золотоглазого, и в его пропитой башке медленно складывался пазл. Дисциплина. Сектора. Слаженность. Та самая скрытая система, которая управляла посёлком, сейчас лежала перед ним в серых колетах и с оружием, способным убивать шинигами.

Он повернул голову к мужикам, сжавшимся у стены амбара.

Они больше не выли и не просили пощады. Баба у корыта смотрела на мёртвого золотоглазого. Не со страхом перед шинигами — с глухим, мёртвым горем. Так смотрят на своего защитника. На свою настоящую власть.

И вот это решило всё.

Не сожжённое поле и не выжженная рука. А то, что для этой деревни законной властью был не Готэй, не Сейрейтей и не белые стены за горизонтом. Для них властью был этот золотоглазый и серые егеря с арбалетами. Они этой чужой системе верили. Они были её частью.

И они были единственными свидетелями того, как офицера Готэй Тринадцати чуть не уложила в навоз приграничная стража.

Кудо считал быстро — шкурный интерес обостряет ум лучше любого похмелья. Если до Совета сорока шести или до капитана эта история дойдёт раньше, чем он зачистит концы, спрашивать будут не с мятежников. Спросят с него. С офицера, который проспал организованное подполье на своей территории и потерял людей. За такое из Сейрейтея уже не ссылают — за такое заставляют вскрывать живот.