Bleach: Император душ. Том 1 (СИ) - "Всеволод" - Страница 54

Порубежники держали край, а я откинулся в кресле и посмотрел на золотую линию завесы вдали.

Сто больших кристаллов вокруг города уже не казались безумной роскошью. К хорошему привыкаешь быстро, а к чудовищно дорогому — ещё быстрее, если оно каждый день не даёт Пустым добраться до людей. Кристаллы держали контур, закрывая дома, поля, мастерские, дороги, приёмные зоны и запас земли под будущие кварталы.

Обычная душа могла пройти через завесу с неприятным ощущением, а Пустого она жгла, давила и не пускала внутрь. Просто, грубо и надёжно — для такой задачи большего не требовалось.

За завесой тянул Пустых манок.

Первый устойчивый образец вышел грубым, но рабочим. В него было вложено одно намерение: иди сюда. Не тонкая приманка и не игра на любопытстве, а приказ без слов, за который цеплялась голодная часть твари.

Когда Пустой попадал в радиус действия, всё остальное отходило на второй план. Караван, одинокая душа, слабое поселение, случайная добыча — всё тускнело перед зовом. Тварь шла к манку, часто уже не разбирая дороги.

У завесы её встречали люди с арбалетами.

Пустые перестали быть случайной бедой и стали потоком целей.

Примерно сотня километров вокруг города стала безопаснее. Не полностью, конечно: Руконгай и без Пустых умел портить жизнь с изобретательностью, достойной лучшего применения. Но твари, которые раньше могли годами держать свои охотничьи места, теперь срывались на зов и шли к барьеру, где их убивали.

Порубежники привыкли к этому быстрее, чем я ожидал. Сначала каждый Пустой был событием. Потом стал работой. Люди научились ждать момента, стрелять группой, считать расстояние, звать подкрепление и не лезть вперёд ради красивой смерти.

Один человек мог промахнуться; группа промахивалась куда реже.

Когда тварь билась о завесу перед тобой, а в руках лежал арбалет с болтом, который взрывался золотом в маске, храбрость переставала быть легендой и становилась ремеслом.

Ремёсла мне нравились больше легенд.

Я сделал глоток сидра и подумал о тех, кого уже не первый месяц мысленно называл «космодесантниками».

Слово было идиотским для этого мира, и именно поэтому прижилось.

Порубежники оставались службой периметра: смены, арбалеты, мозоли, плохое настроение после ночных тревог и ругань на болты, будто болт лично виноват во всех бедах Руконгая. Но внутри этой службы появился отдельный слой — носители искры света.

Народ не стал ждать, пока я придумаю официальное название для будущей службы. Увидел слабое золотое свечение в глазах и назвал по самому заметному признаку: золотоокие.

Сначала это слово ходило осторожно, потом стало обычным. Дети показывали пальцами, взрослые одёргивали их, порубежники делали вид, что не замечают, хотя некоторые явно гордились. Слабое свечение не превращало человека в ходячий фонарь, но в сумерках или рядом с завесой золотой отблеск в зрачках был заметен.

Первый эксперимент прошёл лучше, чем я позволял себе надеяться.

Через пару месяцев после вложения искры старик-шинигами подтвердил то, что я и сам чувствовал: по плотности и объёму рейрёку первый носитель уже вышел примерно на уровень рядового из Готэй 13. Старик говорил осторожно. Он давно не видел нормальных рядовых в строю и делал поправку на собственную память, но сенсорика у него оставалась хорошей.

Я чувствовал результат точнее. В искре был мой отпечаток, и этот отпечаток ещё не закончил работу.

Искра не дала разовый толчок и не застыла мёртвым украшением в духовном теле. Она продолжала осторожно давить на душу, заставляя её становиться плотнее, крепче, собраннее — медленно, без рывков и бесплатных чудес.

После первого я вложил искры во всех порубежников, кто мог выдержать их действие; таких набралось сорок два человека.

Это была не армия и даже не половина службы, но уже достаточно, чтобы изменить баланс у периметра. Некоторые хотели и не подошли: у одних душа была слишком рыхлой, у других отклик шёл криво, третьих я отсеял сам, потому что желание получить силу ещё не означало, что человеку стоит её давать.

Руконгай и без моей помощи умел плодить хищников. Делать таких же, только с усиленным духовным телом и золотыми глазами, было бы редкой формой идиотизма.

Поэтому в искру с самого начала был встроен предохранитель. Не поводок, не клятва верности и не способ получить удобных фанатиков с арбалетами. Я слишком много жил, чтобы верить, будто людей можно чинить одним приказом. Если человек стал хорошим только потому, что ты правильно надавил на нужное место, значит, ты не исправил его, а сломал.

Мне нужны были сильные люди, а не прежние хищники с улучшенными характеристиками.

Искра действовала медленно, почти незаметно: разжигала в человеке то лучшее, что уже было, и давила на низкое, хищное, мелкое. Она не выжигала личность и не превращала грубого порубежника в святого с арбалетом и дурной улыбкой, а день за днём сдвигала внутренний вес. Чуть меньше желания взять лишнее. Чуть больше стыда за подлость. Чуть быстрее рука тянулась помочь своему. Чуть тяжелее становилось пройти мимо слабого.

Из таких мелочей обычно и собирается человек, с которым можно жить рядом.

Я не умел читать мысли. Я не мог заглянуть в каждого порубежника и с гарантией сказать, что этот не возомнит себя новым хозяином, а тот не решит, будто золотые глаза дают право брать больше еды, женщин и уважения. Опыт подсказывал обратное: дай слабому человеку силу без ограничений, и иногда наружу вылезет не герой, а маленькая дрянь, наконец получившая хороший нож.

А я не знал, сколько ещё пробуду рядом.

Я мог быть сильным, упрямым, опытным и до неприличия живучим в широком философском смысле, но это не давало права строить город так, будто я вечно буду сидеть в центре и лично давить любую проблему взглядом.

Если я создаю в Руконгае слой людей, которые по местным меркам станут почти чудовищами, этот слой не должен превратиться в новую породу хозяев. Через годы золотоокие должны были стать теми, на кого смотрят и понимают: сила не обязательно означает право жрать слабого.

Для Руконгая это было бы не менее важно, чем завеса.

Я покачался в кресле, и усталость снова тяжело легла в тело. Кристаллы для будущего города ещё не стояли в земле, но уже вытянули из меня столько, что сидр казался лечебной процедурой.

За городом уходила новая дорога, и с ней приходила простая мысль: расширяться пора.

Дорогу к выбранной точке второго города уже строили, а двести километров для людей с телегами, инструментом, охраной и запасами — это не прогулка. Даже в мире душ дорога остаётся дорогой: грязь, камни, сломанные оси, больные ноги, проверка запасов, ночёвки, ругань мастеров и вечное желание найти виновного за каждую яму.