Bleach: Император душ. Том 1 (СИ) - "Всеволод" - Страница 22

За месяц картина постепенно собралась сама. Не из большого совета, не из торжественных докладов и не из местной переписи населения, которой здесь, разумеется, не существовало. Просто то один слуга обмолвится о старых запасах, то какая-нибудь женщина пожалуется на воду, то бывший прихвостень Мацуры слишком быстро отвернётся от нужного вопроса, то очередной крепкий парень по старой привычке попробует командовать теми, кто ещё вчера шарахался от его голоса.

Вводные вышли безрадостные, но знакомые.

Запасов было мало. Не настолько мало, чтобы все немедленно умерли страшной смертью, но достаточно, чтобы любая лишняя пасть становилась поводом для ругани, воровства и попыток вспомнить старые привычки. Воду раньше держали не в кармане, конечно, ручей туда не положишь, но подходы, очереди, кувшины и право брать больше других были завязаны на силу, страх и привычку не спорить с теми, у кого ножи длиннее.

С железом тоже было интересно. В поселении оно ценилось почти как уважение, только пользы от него было больше. Нож у местного крепкого парня был не просто инструментом и даже не просто оружием, а почти удостоверением личности: вот он я, человек серьёзный, меня лучше обойти стороной, а если не обошёл — сам виноват.

Люди, крутившиеся вокруг прежней кормушки, делились на несколько простых сортов. Одни действительно были опасными: злые, опытные, привыкшие бить первыми и думать потом, если вдруг останется чем. Вторые просто держались рядом с силой, потому что так легче жить, а работать — неприятное занятие, особенно если можно убедить других работать за тебя. Третьи были тем самым местным материалом, который в любой мутной воде первым делает вид, что он вовсе не рыба, а уважаемый камень на дне.

Таких я видел в разных мирах, разных эпохах и разной степени прожарки, так что ничего нового.

Зато Мацура меня почти порадовал.

Когда я наконец собрал на площади главных местных «уважаемых людей» и тех, кто ещё считал себя чем-то вроде силы, выяснилось, что бывший хозяин дома не стал ждать развития сюжета. В тот же день, когда понял, что добрым словом, поклонами и осторожным выражением лица меня не прогнать, он прихватил самое ценное из того, что не лежало в доме, и ушёл из посёлка.

Не еду, не воду и не слуг. За это ему можно было поставить отдельный плюсик в графу «мозги имеются».

Он забрал переносимое, дорогое и лично своё, после чего сделал то, что на его месте сделал бы любой мелкий хищник с остатками инстинкта самосохранения: ушёл туда, где огромный мужик, убивший Пустого, не стоит прямо за спиной.

Я даже мысленно его похвалил. Без особой теплоты, конечно, но честно. Мацура оказался не просто местной крысой на куче зерна, а крысой, которая вовремя услышала шаги кота и решила не проверять, насколько тот сыт.

Не зря был главным.

Гнаться за ним я не стал. Во-первых, лень. Во-вторых, смысла мало. В-третьих, если человек добровольно освобождает мне дом, не трогает запасы, не режет слуг и убирается из будущей головной боли своими ногами, то мешать такому проявлению благоразумия даже невежливо.

Тем более проблем хватало и без него.

Старый порядок держался не на одном Мацуре. Под ним была целая привычная грязная сетка: мелкие старшие, крепкие дружки, люди при воде, люди при запасах, люди при кулаках, люди при слухах и те особенно полезные личности, которые сами ничего не решают, но зато первыми бегут сообщить, кто кому что сказал.

Эту сетку не нужно было долго изучать с серьёзным лицом. Достаточно было тряхнуть пару раз — и самые шумные узлы сами начинали звенеть.

С бандитами вообще всё было понятнее. Их не надо было убеждать в хорошем, светлом и разумном. С ними следовало говорить на языке, который они уважали с детства: кто сильнее, тот и объясняет правила.

А вот объяснять я умел.

Площадь для объяснения я выбрал не потому, что у меня внезапно проснулась любовь к публичным выступлениям. Просто там было удобно: места хватало, убежать сложнее, прятаться почти негде, а главное — все видят всех. В таких делах это важно: одно дело, когда тебе пересказывают чужой страх, и совсем другое — когда ты стоишь рядом, слышишь, как у соседа стучат зубы, и сам пытаешься сделать вид, что у тебя с челюстью всё в порядке.

Собрали не весь посёлок. Толпа из шести-семи сотен душ мне тогда была не нужна, да и смысла в ней было мало. На площадь согнали тех, кто ещё вчера считался силой: местных «уважаемых», старших среди прихвостней, пару особенно громких владельцев ножей и тех, кто слишком долго жил так, будто чужая еда сама приходит к нему в руки из уважения к его тяжёлому характеру.

Остальные держались по краям, выглядывали из переулков, прятались за углами и делали вид, что они просто случайно проходят мимо уже десятый раз подряд. Нормальная человеческая осторожность: смотреть интересно, получать по голове не хочется.

Всего передо мной собралось чуть больше восьми десятков человек. Для посёлка такого размера — вполне приличная концентрация местной дурости на квадратный метр. Не все они были настоящими бандитами. Кто-то просто таскал воду по приказу сильных, кто-то стоял на дверях, кто-то бегал с поручениями, кто-то один раз ударил соседа и с тех пор считал себя серьёзным человеком. Но среди них хватало тех, кто привык жить чужими руками и чужим страхом.

Вот им и нужно было объяснить, что кормушка закрылась.

Оружие мне для этого разговора не требовалось. После Пустого пытаться дополнительно впечатлить этих красавцев железкой было всё равно что подпирать гору палкой: можно, конечно, но смысла немного.

Они и так смотрели: кто-то прямо, кто-то исподлобья, кто-то с той особенной наглостью, которую люди часто путают со смелостью, пока им не объяснят разницу. У многих на поясах висели ножи, короткие мечи, заточки, железные полосы с обмотанной рукоятью и прочие предметы, которыми местная мысль заменяла закон, совесть и умение разговаривать без угроз.

Я дал им наглядеться, потом начал говорить.

Без красивых лозунгов, без долгого вступления и без попытки изобразить великого освободителя. Великие освободители слишком часто заканчивают тем, что требуют памятник ещё до того, как освободили хотя бы собственный двор от мусора. Мне памятник был не нужен. Мне нужно было, чтобы эти люди перестали жрать чужое, бить слабых и мешать работе.

Поэтому правила получились простыми.

Еду больше не отбирать, воду не присваивать и людям доступ к ней не перекрывать. Поборы не собирать, жителей не трогать, чужое не забирать. Хочешь уйти — уходи, но без общего добра и без попытки прихватить чужое. Хочешь остаться — работаешь.

И главное: вернёшься к старому — закончишь очень плохо.

Сначала они молчали.

Не от понимания, конечно. До понимания там было ещё идти и идти, желательно под присмотром и без доступа к острым предметам. Просто в первые мгновения люди обычно пытаются сообразить, где в новых словах спрятана привычная лазейка. Кому заплатить. Кого запугать. Чьим именем прикрыться. Как сделать вид, что правило относится к соседу, но никак не к тебе лично, такому замечательному.