Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 87

Вмешиваться в нижнюю установку приказ не позволял. Даже сносить щит с решётки было запрещено. Речь шла о ящике наверху, на уже пройденной дороге, под наблюдением врача и двух офицеров. Андрей, узнав условия, испытал краткое раздражение: они словно слишком подчёркивали, что делают всё правильно. Потом вспомнил изуродованную балку и перестал быть столь уверенным в себе.

Весь личный состав вывели из смежных ниш. Оболенский остался при разметке границы поля. Сомов отвечал за расчёт. Ковалёв взял инструменты, Малинин — контрольный провод; Нестерову по состоянию здоровья разрешили только следить за тросом за порогом. Сам матрос напомнил, что с этим порогом в прошлый раз было плохо: на чертеже он находился ближе к вагонетке. Поэтому Ковалёв выставил две линии на нескольких контрольных пластинах. Приборы согласились друг с другом. Предмет на расстоянии руки казался таким же предметом на расстоянии руки.

Тучкова принесла Андрею лист, пока первый крепёж снимали. На нём была изображена схема боковой стены с четырьмя видимыми цепями. Вчера её насторожил след на пластине. Сегодня после высыхания стало видно, что тёмная область имеет собственный ритм, не синхронный ни с одним проводом.

— Пятая цепь, — сказала она. — Или след того, что когда-то было пятой.

— Под полом?

— Не знаю. Я могу показать отсутствие ожидаемого отражения, а не место кабеля.

Он провёл пальцем над листом, не касаясь стекла. На рисунке четыре соединения сходились к аккумулятору, пятая линия словно начиналась уже за ними и уходила к северной стороне. Такая защита или скрытый контур могли остаться от прежнего проекта. Могли быть подключены недавно. Андрей попросил передать сомнение Сомову до снятия следующей клеммы.

Тучкова послала посыльного. Ответ пришёл с разрешением приостановить работу и провести ручную проверку пола. Пока проверяли, Андрей заметил, что за окно лазарета на миг ложится тень от корабельного знака, хотя солнце скрыто в облаке. Он зажмурился, открыл глаза: тень была на прежнем месте. Чувство, что кто-то опять начал двигать границы, оказалось не доказательством, а собственной памятью о вчерашней штольне. Это было страшно отдельно: он уже не верил даже своим первым наблюдениям.

У технической стены Ковалёв нашёл второе крепление, не отмеченное в описи. Оно было вбито под каменную плиту, а петля шла по другому слою раствора. Снять крепление сейчас значило потянуть неизвестное. Сомов приказал оставить его, временно обесточить общую линию и закрыть отсек. Четверо присутствовавших потом запомнили, что приказ прозвучал до звона. Поэтому спор о том, «не поторопились ли они», не относился к этой минуте.

Звон был как две разные ноты, ударившие в один металл. Лампа у входа потемнела; металлический ящик аккумулятора проступил сразу в двух местах, на полу и на высоте колена. Малинин схватил Нестерова за плечо и утащил через порог. Над обоими закрылась складка воздуха, как будто прозрачную простыню потянули к стене.

Оболенский поднял защиту. Она встретила первый удар, но удар пришёл не спереди: камень под сапогами пошёл вниз и вбок. Сомов приказал отступать по внешней верёвке. Ковалёв уже тянул мастерового за воротник. Нестеров повернулся, потому что кто-то изнутри назвал его по имени голосом, похожим на голос Чеснокова. Потом сам он говорил, что повернулся на звон правого колокольчика. Колокольчиков в отсеке не было.

Тучкова велела закрыть глаза от белого края. Андрей стоял не в отсеке, а у дверей лазарета, когда коридор между ними неожиданно стал коротким. Сначала он видел Сомова далеко у стены; через один удар сердца тот оказался за двумя шагами. Андрей понял, что не переместился. Изменилась длина пространства, и люди у технического отсека сейчас получат обратно всю длину сразу.

— Всем лечь! — крикнул он.

Его крик никто не обязан был исполнять. Но Сомов повторил приказ своим людям, и они легли. Нестеров оставался стоять — страховка, натянувшись за его спиной, удерживала его над сдвигающейся плитой.

Андрей видел два положения его тела разом: нынешнее и то, в котором ремень оборвётся. Как вчера с цепью, движение возникло раньше решения. Он положил ладонь на косяк, чтобы удержать самого себя, и не почувствовал дерева. Пальцы встретили холодную твёрдость на ладонь дальше, чем должна быть стена. Внутри позвоночника одновременно словно распрямили проволоку.

Всё железо на мгновение остановилось: ручка двери, открытая пряжка ремня, крюк лебёдки. Не пространство целиком и не люди; именно металл, который был соединён с непонятной пятой цепью. Оболенский успел увидеть, что чужая сила прошла и сквозь его защиту, и мимо неё. Малинин успел упасть на локти. Нестеров, лишившись тяги страховки, рухнул на бок — вне линии, по которой уходила плита.

Потом натяжение вернулось. Крюк ударил о камень. Андрей упал в проходе, не зная, удастся ли сделать следующий вдох. Сердце перескакивало через удар, посылало два подряд, замолкало. На языке появился вкус сырой меди. Когда пальцы опять нашли дверной косяк, тот находился там, где положено.

— Плеханов! — Бельская опустилась рядом. — Не вставайте.

Он хотел показать в сторону технического отсека, где за белой складкой ещё оставались люди. Рука поднялась сама, но вместо указательного пальца он увидел темнеющие вены под кожей, словно холод шёл вдоль них от кисти к плечу.

— Боковой ход, — сказал он. — Насосная ниша. Если туда выйти, дверь с этой стороны не хлопнет.

— Он о каком ходе? — спросил Сомов.

Оболенский показал схему. Ниша на ней была закрыта старой перегородкой, годами считавшейся глухой. Если Андрей ошибался, открыть её сейчас означало снять единственную защиту с соседней камеры. Если был прав, там оставалась дорожка, по которой Малинин и Ковалёв смогут выйти без повторной складки.

— Ждём замера, — приказал Оболенский.

— Замерите — дорога исчезнет, — Андрей попытался говорить спокойно. — Видно по правой кромке. Она держится на обратном ходе насоса.

— Вы сейчас не наблюдатель, — сказал офицер. — Вы раненый. Мы измерим.

Он не произнёс этого ради власти. У него были люди за перегородкой и люди снаружи; сказать «верю» человеку, который только что упал с остановившимся сердцем, было бы безответственно. Ковалёв, однако, из отсека сообщил, что воздух в нише двигается наружу. Независимое наблюдение пришло через две минуты; Оболенский немедленно велел проверять ход.

Андрей не дождался разрешения. Он поднялся, когда Бельская отвлеклась на принесённые носилки, дошёл до старой перегородки и указал Малинину на заклёпку, которая с виду оставалась холодной, хотя вся стена нагрелась. Его движение было нарушением прямого медицинского запрета и границы рабочего места. Впоследствии он мог сколько угодно говорить, что искал единственное безопасное место: он не имел права отводить рабочего от уже полученного приказа.

— Не трогайте! — окликнул Оболенский.

Андрей отступил. До заклёпки он не дотронулся. Но успел сказать, что слева от неё идёт сухой шов, а справа начинает темнеть раствор. Ковалёв проверил стену молотком и подтвердил пустоту за сухим швом. Тогда Оболенский приказал ему вскрыть перегородку, отвести людей и сразу закрепить проём. Иной приказ исходил от него, с его ответственностью; отступить от запрета Андрей уже успел сам.

Доски не поддавались, пока Малинин не вынул старый медный стержень. За ними открылся узкий проход для обслуживание труб; часть его кто-то заложил кирпичом, но к полу осталась щель. Ковалёв протолкнул в неё сначала ящик с журналом показаний, затем свой плечевой ремень. Сомов из коридора велел выбросить журнал. Ковалёв ответил, что он уже вышел первым, а журнал теперь можно нести следом. Капитан не засмеялся; он помог вытащить обоих.

Нестерова принимали на носилки отдельно. Ремень на нём не лопнул. Между плечом и грудной клеткой не было видимого удара. Он жаловался только на странное ощущение, будто вдохнув воздух, он не может его выдохнуть до конца. Бельская слушала лёгкие, пересчитывала пульс, просила назвать год и имя сына. Все ответы матрос давал верно. Она всё равно велела не отпускать его даже до ближнего санчасти на повозке: носилки несли в лазарет люди с ровным шагом.