Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 86

В лазарете Нестеров лежал на соседней койке с Чесноковым и внимательно изучал собственную кисть. Белых пятнышек на воротнике уже не было. Ему измерили температуру дважды — обе нормы различались на градус. Бельская не могла объяснить расхождение и сказала об этом честно. Нестеров улыбнулся, посчитав, что слабая лихорадка избавит от ночной вахты, но доктор назначила ещё один осмотр до рассвета.

— Почему вы сказали Карпову, что Даша не должна получать письма о наградах? — неожиданно спросил Андрей.

— Потому что награды дают живым по ошибке, а мёртвым правильно, — ответил матрос. — Ей хватит услышать, что я занимался своим делом и мне повезло.

— Вам повезло не случайно. Вы рассчитали выход.

— Вот потому я ей о дороге и расскажу. Только сначала домой приду. Там всегда проще.

Чесноков во сне сжал край одеяла. Андрей отступил, чтобы не будить никого разговорами. В кармане его куртки лежала свернутая схема, на которой две верёвки шли разными путями и всё равно сходились возле одной человеческой руки. Он решил утром передать капитану предложение о постоянной страховке отдельными линиями, даже если теперь штольню запрут. Такие места им попадутся ещё.

Лазарет к ночи затих. За стеной кто-то отчитывался о потерянной в штольне пуговице; Малинин решил вернуть её в опись как возможный образец воздействия. Андрей положил блокнот на колени, но не открыл. Сухие линии проводов и мокрый конец верёвки не соединялись на бумаге, хотя внизу явно сходились в одном месте.

С улицы донёсся редкий звон корабельного колокола. В нём не было никакого кода. Люди просто меняли вахту.

Тучкова остановилась у дверей и сказала, что поле тихое. Андрей хотел ответить «хорошо», но за день привык спрашивать точнее.

— Тихое — это значит, что ничего не происходит?

— Нет. Это значит, что пока мы не слышим.

Она ушла за доктором, оставив ему обе схемы. Андрей посмотрел сначала на красную границу между знанием и страхом, потом на фамилии Зотова и Поспелова у нижнего выхода. По другую сторону границы уже готовили следующие запасные части. Никто не знал, для кого.

Ниже подписи Ковалёва в ведомости Андрей обнаружил две одинаковые отметки времени: исправление грузового веса и выключение насоса. Между ними не было даже минуты. Такой порядок мог означать, что ошибку заметили при разгрузке и тотчас остановили подачу. А мог — что тот, кто вносил поправку, заранее знал, когда насос перестанет работать. Он отметил оба объяснения разными цветами. Раньше для себя он писал бы только второе.

В коридоре послышались тяжёлые шаги Сомова. Капитан принял черновик, прочитал обозначения, на последнем листе велел не писать «восточная технология», пока не установлено происхождение призм. У них мог быть восточный размер и европейский изготовитель. На словах «личная помощь Лунёва пленнику» он задержался.

— Вы его защищаете?

— Я фиксирую поступок, господин капитан.

— Добрый поступок вполне способен служить прикрытием дурному.

— Поэтому оставил место для второго.

Капитан посмотрел на пустую строку и впервые за день почти улыбнулся. Завтра ему предстояло разделить людей, которые боялись друг друга, по постам у единственной безопасной дороги; вывод о виновности лейтенанта он бы с облегчением получил сегодня. Вместо этого получил пробел.

— Напишите отдельной строкой, кому и когда вы слышали от Чеснокова о воде. Если он изменит показания, память начнёт править себя сама.

Андрей написал. Малинин, проходивший мимо со своей пропавшей пуговицей в бумажном конверте, поставил подпись как свидетель того, что лист был составлен вечером, а не после обыска. Его позвали к станку, и он исчез за дверью раньше, чем успел дослушать причину. Так выглядела общая работа: один проверяет сталь, другой — память.

Перед сном Бельская ещё раз ощупала у Андрея пульс. Несколько ударов выпадали, потом ритм возвращался. Она отвела ему не обсуждение опасности, а лист с двумя графами: боль до полуночи и боль после. Без проверки ей нельзя было решить, что именно дала вчерашняя встреча с цепью. Андрей спросил о руке Нестерова. Бельская ответила, что оба её осмотра отличаются, но матрос пока жив, разговаривает и хочет есть. Она не сказала «здоров». Он не попросил утешительного слова.

На столе под лампой осталась схема запасных разъёмов. Почти каждую деталь можно было привезти на остров обычным пароходом, оплатить обычным счётом, списать обычной подписью. К воротам вёл не тайный проход с одной двери, а множество открытых путей через чужие привычные занятия. Андрей подумал, что закрыть их выстрелом нельзя. Придётся научиться задавать вопросы людям, которые умеют открывать ящики, считать проволоку и помнить, кто попросил изменить вес уже разгруженного груза.

Он возвращался к койке, когда дежурный писарь вынес из лазарета пустую кружку. Чесноков просил воды перед сном; теперь её было достаточно, и никто не отбирал у него кружку на глазах у конвоира. Писарь сказал, что больной назвал ещё один номер вагона, но тут же засомневался. Андрей предложил не будить его ради проверки: записать слова и дождаться утра. Если человек ошибся, это обнаружится в ведомости. Если не ошибся, завтра появится ещё один маршрут. Сдержаться оказалось труднее, чем утром удержать ногу у меловой черты. Однако он лёг, оставив закрытые схемы за дверью, и впервые за долгое время позволил другим людям продолжать вахту без его участия.

За него на наружном посту дежурил человек с другим именем, а за тем — ещё один. Их маленькая цепь держала эту ночь прочнее его воли.

Глава 18. "Цена любопытства"

Северный комплекс, 27 октября 1890 года

На листе Бельской напротив строки «до полуночи» Андрей поставил цифру три. Напротив строки «после» долго ничего не писал. Боль не исчезла — она сменила место и походила теперь на ощущение, что под левыми рёбрами кто-то держит металлическую струну. Такого отделения в школьной таблице боли не было. Он написал «то же» и рядом добавил описание.

Утром доктор прочла его, не делая вида, будто знает ответ. Потом проверила пульс, попросила пройти десять шагов и остановила на седьмом. Усталость пришла не после ходьбы, а одновременно с первым шагом; ноги продолжали подчиняться приказу, тело опаздывало на долю секунды.

— Сегодня вниз не спускаетесь, — сказала Бельская.

— А если у них вопрос по вчерашней схеме?

— Приносят схему сюда.

Её спокойствие оказалось хуже спора. Андрей сел у окна лазарета, откуда виднелся вход в верхний зал. Грузовой обоз стоял под брезентом. Малинин объяснял часовому, почему ящик с катушками нельзя переворачивать. Из-за двери два раза протянули длинную рельсовую балку — одну целую, вторую словно пережёванную. Мир снаружи выглядел работоспособным. Его тело пока нет.

В соседней палате Нестеров завтракал кашей с тем тщательным усердием, с каким моряки вычищают оружие перед смотром. Белые точки исчезли со спины, зато появилась необычная жажда. Бельская велела собрать суточные показания и оставить матроса под надзором. Он просил хотя бы на час отпустить его к хозяйству лебёдки. Ковалёв обещал принести расчёты прямо в палату и исполнил обещание: с полудня они вдвоём спорили о том, где привязать трос при следующем проходе.

Ковалёв говорил, что следующего прохода не будет. Нестеров возражал: пока Зотов и Поспелов остаются внутри, «не будет» обозначает только чужое нежелание решать задачу. Но при слове «идти» матрос умолкал. Вчерашняя дорога от вагонетки вернулась с расстоянием, которое он не мог восстановить в памяти; новая верёвка такого не исправит.

Около полудня Сомов прибыл с приказом верхнему расчёту вынести из технического отсека переносной аккумулятор. Устройство было оставлено у боковой стены и после спасения Чеснокова стало нагреваться. Если накапливаемый заряд дойдёт до предела, пострадает помещение с людьми и доказательствами. Тучкова предложила сперва дать ему разрядиться на месте. Ковалёв показал ей три стрелки, ни одна не падала уже восемь часов.