Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 82

— Тогда остаёмся, — решил Оболенский. — Периметр здесь и в насосной. Раненых подготовить к переносу. Тучкова оценивает дальнейший сброс, но ничего не снимает. Плеханов отдыхает.

— Я могу смотреть на схему сидя.

— Можете молчать сидя. Это приказ.

— Принято.

Карпов подошёл к Андрею и протянул флягу.

— Двадцать, — сказал боцман.

— Что?

— Ваших выстрелов из местной. Я считал. Три гильзы у трещины ушли, остальные соберём.

— Оружейник обрадуется.

— Оружейник обрадуется, что вы его чёрную штуку не расчехлили.

Андрей посмотрел на автомат у опоры. Чехол был цел, пломба на кармане магазина не нарушена. Тридцать современных патронов пришли под скалу и пока оставались тридцатью.

— Местные работают, — сказал он.

— Люди тоже.

Карпов сел рядом. Несколько секунд они слушали, как Ростовцев и Кулешов считают боеприпасы. Дробышев ругался сквозь зубы, пока Тучкова фиксировала ему руку шиной. Оболенский обходил зал, проверяя каждую позицию лично.

— Хорошо командует, — сказал Андрей.

— Князь неприятный, — ответил Карпов. — Но под огонь идёт первым. Я вам уже говорил.

— Говорили.

— А вы всё проверяете.

— Работа такая.

— Не ваша работа.

Андрей посмотрел на людей в зале.

— Пока не моя.

Карпов ничего не ответил.

Через полчаса свет частично восстановили. Тучкова и Оболенский осмотрели доску управления, не меняя положений. Андрей сидел у опоры, но видел достаточно. На схеме четыре линии от насосов сходились к рамам. Ниже был нарисован ещё один контур, не подписанный и перечёркнутый чернилами. Он уходил к нижней штольне.

— Там, — сказал Андрей.

Оболенский повернулся.

— Вам приказано отдыхать.

— Отдыхаю глазами. На схеме нижняя линия. Если главный поток идёт снизу, там источник или накопители.

Тучкова очистила край доски платком. Под чернилами проступила надпись: «резервное сведение».

— Он прав, — сказала она. — Верхняя установка только управляет формой. Основное питание перенесли глубже.

— Зачем?

— Чтобы защитить от случайной аварии. Или чтобы мы не могли выключить всё в одном помещении.

Оболенский подошёл к решётчатой двери. Временный щит закрывал пролом, за ним было тихо. Рельсы уходили вниз, в темноту.

— До подкрепления не идём, — решил он. — Удерживаем верхний зал.

Правильное решение. Андрей понимал это и одновременно смотрел на след крови, исчезавший за дверью. Где-то ниже могли быть Чесноков, Зотов и Поспелов. Или бумаги, которые объяснят, куда их увезли. Четыре часа могли ничего не изменить. Могли решить всё.

Он не спорил.

В час ночи насосы на мгновение замолчали.

Все подняли оружие.

Гул остался.

Он шёл не от машин наверху. Под каменным полом работал другой ритм — медленнее, мощнее, похожий на далёкий корабельный винт. Белая трещина в центре снова раскрылась на толщину волоса. За ней промелькнул зелёный свет.

А потом из нижней штольни пришёл удар.

Три коротких, один длинный, два коротких.

Карпов побледнел.

— Флотский сигнал, — сказал он. — «Люди внизу».

Удар повторился.

Точно тем же порядком.

Оболенский поднял руку, останавливая тех, кто уже повернулся к двери.

— Это может быть акустическая петля.

— Может, — сказал Андрей.

— Может быть приманка.

— Да.

— До подкрепления не открываем.

Карпов смотрел на решётку. Потом медленно кивнул.

— Есть, господин лейтенант.

Никто не двинулся.

Под скалой снова стало тихо, если не считать гула. Но теперь у него появился смысл, который невозможно было развидеть: первая установка была лишь крышкой.

Настоящая работа шла глубже.

Глава 17. "Чужие схемы"

Северный комплекс, 26 октября 1890 года

Сигнал повторился через двадцать семь минут.

Карпов услышал его первым, хотя за это время успел трижды проверить решётку, поменять повязку Кулешову и заявить, что подземные насосы бьют, как расстроенный корабельный котёл. Он поднял руку. В зале перестали переговариваться. Из-под камня пришли три коротких удара, один длинный и два коротких.

— Не спешите радоваться, — сказал Оболенский.

Боцман не обиделся. Он сам продиктовал Ростовцеву точное время, силу каждого удара и расстояние от решётки до места, где его ещё было слышно. Мичман исписал половину листа и вернулся с вопросом:

— Если это наш человек, почему не назовётся?

— Потому что у него молоток, а не телеграф, — ответил Карпов. — И потому что мы с ним через железо разговариваем.

Они ответили тем же порядком, заменив последний удар двумя короткими паузами. Настоящий сигнальщик должен был узнать служебную проверку минной команды. Внизу долго молчали. Потом прозвучали три удара, два, четыре.

— Номер расчёта Чеснокова, — сказал Карпов. — До перевода в патруль был у минёров.

— Могли узнать, — возразил Оболенский.

— Могли. Только теперь надо выяснить, от кого.

Андрей сидел у опоры, держал флягу между ладонями и заставлял себя не вставать. За последние сутки слово «возможно» приобрело вес: возможно, человек жив; возможно, ловушка; возможно, обе вещи сразу. Он смотрел на решётку и представлял не героя в темноте, а больного, который стучит последней силой, пока люди наверху тщательно соблюдают приказ.

Осторожность не была трусостью. Но от этого ждать не становилось легче.

Внешняя связь принесла известие о наземном подкреплении только на рассвете. Дорогу размыло, один мостик через овраг пришлось настилать заново. Первым вошёл капитан 2-го ранга Павел Осипович Сомов, за ним инженер Ковалёв с инструментами, доктор Бельская, трое мастеровых и шестеро моряков. Все промокли, будто шли по дну моря.

Бельская не стала слушать доклад до осмотра. Кулешова посадила на ящик, сменить повязку велела фельдшеру Мартынову. Дробышеву проверила пальцы, кожную чувствительность, температуру и кровоток. Оболенский показал висок и выслушал приказ не пользоваться полем. Андрей попытался сообщить, что его состояние уже описала Тучкова, но доктор подняла его подбородок, посмотрела в глаза и сама посчитала пульс.

— Вашу способность к точной самооценке мы вчера наблюдали, — сказала она. — Лежать после осмотра сможете?

— Если люди внизу не требуют переносить их одному.

— Не требуют. Они даже не знают, что вы здесь.

Она выдала ему светлую контрольную пластину и разрешила только наблюдать с безопасного края зала. Порог запрета назвала вслух при Сомове и Гребневе по телефону, чтобы Андрей не мог потом изобразить недоразумение.

Ковалёв привёл матроса 1-й статьи Савелия Петровича Нестерова — худого, длиннорукого, с рыжей щетиной и пальцами, которые привычно искали на ремне не оружие, а ключ. Тот первым проверил крепления грузовой балки, потом спросил, есть ли здесь чай. Карпов ответил, что чай будет, когда появится повод его пить.

— Тогда повод уже найден, Фома Савельевич, — сказал Нестеров. — Внизу свой.

— Сначала достанем, — сказал боцман.

Сомов командовал прибывшими, Оболенский оставался командиром верхнего помещения. Они не тратили времени на спор о том, чей приказ важнее: распределили ответственность перед свидетелями. Ковалёв отвечал за механическую разгрузку. Тучкова — за наблюдение поля, но не за эксперимент. Карпов — за страховку и связь с человеком за решёткой. Андрей — за замеченные угрозы; он мог требовать остановки работы, но не отдавать распоряжений морякам. После вчерашнего разговора это уточнение звучало как крепко зажатая дверная ручка: открыть можно, выломать нельзя.

Перед снятием щита наружный караул получил второй путь отхода, Бельская — носилки в соседнем помещении, а все участники — свои места. Водяной насос остановили на полминуты. Сигнал за решёткой сохранил тот же ритм.

— Не акустическая петля от машины, — сказал Ростовцев.

— От машины — нет, — согласилась Тучкова. — Оставьте остальные возможности открытыми.