Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 34

— Сказал, материал скользкий и ругается под иглой, — передала Анна. — Но попросил оставить кусок, если такой найдётся.

Андрей надел форму. Не для защиты. Ему не хотелось встречать следователя в больничной рубахе, которую выдали как человеку без имени и положения.

В девять дверь открылась.

Вошёл Степан Игнатьевич Ярославцев.

Андрей ожидал чёрного мундира, холодных глаз, охраны и демонстративной власти. Следователь был одет в простой тёмный сюртук дорожного покроя, воротник рубашки помялся, на сапогах засохла глина. Сухой, среднего роста, лет сорока. Волосы редели у висков. Лицо человека, который долго ехал, мало спал и не собирался делать из этого заслугу.

За ним вошёл молодой чиновник с портфелем.

— Коллежский советник Степан Игнатьевич Ярославцев, Особый следственный отдел Тайной канцелярии, — представился гость. — Это губернский секретарь Молчанов, протоколист. Присутствовать будет только сегодня. Возражения медицинского характера?

Последнее он спросил у Бельской, стоявшей в коридоре.

— Один час. Без нервных техник, без сывороток, без направленного диагностического поля. При головной боли, тошноте или нарушении речи прекращаете сразу.

— Принято.

— И не курить.

Ярославцев посмотрел на Андрея, потом на врача.

— Я не курю.

— Он курит.

— Тогда тем более.

Бельская оставила дверь приоткрытой. Часовой поставил ещё два стула. Молчанов устроился у тумбы, разложил бумагу, чернильницу, запасные перья и маленький прибор с двумя клавишами. Андрей не понял, был ли это диктофон, телеграфный фиксатор или просто счётчик времени.

Ярославцев сел напротив кровати.

— Удобно?

— Нет.

— Хорошо. Значит, оба не будем притворяться. До начала предупреждаю: вы задержаны в зоне военного объекта без установленных документов, при оружии и неизвестных устройствах. Формальное обвинение не предъявлено. Отказ отвечать будет занесён в протокол, но сам по себе не считается признанием. Заведомая ложь ухудшит ваше положение. Понимаете?

— Понимаю.

— Вы утверждаете, что являетесь военнослужащим России?

— Утверждаю.

— Присяга кому принесена?

— Народу Российской Федерации и её Конституции. Формулировку могу воспроизвести близко, не дословно.

— Государю не присягали.

— Нет.

— И считаете монархию незаконной.

— Считаю наследственную власть неправильной. Законность внутри вашей системы — другой вопрос. Я ваших законов не знаю.

Ярославцев ничего не записал. Молчанов записывал каждое слово.

— Начнём не с политики. Фамилия, имя, отчество.

Андрей ответил.

— Дата и место рождения.

Ответил снова.

— Имя матери до брака.

Он назвал.

— Профессия отца.

— Электромеханик в порту. Потом мастер смены.

— Адрес дома, где жили в десять лет.

— Зачем?

— Проверяю рассказ.

— Адрес нельзя проверить сто лет.

— Проверяю не адрес.

Андрей назвал улицу, дом, квартиру.

Ярославцев спросил, сколько ступеней было между этажами, куда выходили окна, как звали соседку справа, на чём ездили в школу. Потом перескочил к последней командировке: температура воздуха, состав отделения, тип радиостанции, позывные, расстояние до аэродрома. Через три вопроса вернулся к школе и попросил описать герб Советского Союза.

Сначала Андрей раздражался. На пятнадцатой минуте понял схему.

Следователь не искал одну ошибку. Он собирал плотность памяти. Выдуманная биография обычно держалась на опорных событиях и проваливалась в бытовых переходах. Настоящая была неровной: человек помнил узор на старой клеёнке, но забывал имя учителя; мог назвать номер части и не вспомнить, что ел утром перед боем.

— В классе было двадцать семь человек, — сказал Андрей. — Или двадцать восемь. После Нового года к нам перевели Сашку Бурова, а выбыл ли к тому времени Латыпов, не помню.

— Имя первой учительницы?

— Валентина Петровна. Фамилия Соколова.

— Кличка дворовой собаки?

— Граф.

— Порода?

— Никакая. Чёрный, ухо порвано.

— Кто его кормил?

— Весь дом. Больше всех баба Шура из пятой квартиры.

— Вы с ней родня?

— Нет.

— Почему помните?

— Потому что она материлась на детей, но собаке варила кашу с мясом.

Ярославцев впервые поднял глаза от своих заметок.

— Хорошая деталь.

— Не придумывал.

— Поэтому и хорошая.

Он велел Молчанову убрать протокол и взял чистую карточку.

— Теперь заново. Начните с призыва на флот.

Андрей начал. Через пять минут следователь остановил и попросил рассказывать с конца: от Африки к первому кораблю. Потом от лица командира. Потом перечислить только должности без дат. Вопросы становились профессиональнее.

— Старшина штурмовой роты кому подчинён в бою?

— Командиру роты. При его отсутствии — принявшему командование офицеру. На практике зависит от задачи и структуры группы.

— Вы принимали командование офицерами?

— Формально — нет. Фактически координировал участки, когда связь рвалась.

— Почему вас эвакуировали со старшим составом, если вы не офицер?

— Нужны были люди, знающие текущую обстановку и способные собрать подразделение на новой точке. Плюс возраст, должность, список на борт. Не я составлял.

— Кто предложил место?

Андрей назвал фамилию.

— Жив?

— На момент вылета был.

— Вы обвиняете его в бегстве?

— Нет. Он выполнял приказ.

— Но сами отказались.

— Да.

— Значит, приказ считали неправильным.

— Для себя — невыполнимым. Для тех, кто ушёл, необходимым.

— Удобно разделяете.

— Неудобно. Поэтому и запомнил.

Ярославцев сменил тему. Попросил нарисовать примерную схему автомата. Андрей отказался.

— Почему?

— Моё оружие у вас. Разобрать могу при свидетелях, чтобы не испортили. Учить производству не буду, пока не понимаю, кому и зачем.

— Считаете Российскую Империю противником?

— Считаю неизвестным государством.

— Оно называется Россией.

— Название не гарантирует ничего.

— Что должно гарантировать?

— Люди. Законы. То, что государство делает, когда ему никто не мешает.

— Вы коммунист.

— Да.

— Капитан Гребнев записал это без пояснения. Объясните.

Молчанов приготовил новое перо.

Андрей посмотрел на молодого протоколиста.

— Он должен записывать всё?

— Сегодня да.

— Тогда будет длинно.

— У него хороший почерк.

— И плохая рука, — сказал Молчанов. — Но служба требует.

Ярославцев едва заметно повернул голову. Протоколист опустил глаза.

— Коммунизм, — начал Андрей, — это идея общества без частной собственности на основные средства производства, без классов и эксплуатации человека человеком. В реальности государство, в котором я родился, называло себя социалистическим и считало, что строит коммунизм.

— Построило?

— Нет.

— Почему вы тогда верите?

— Потому что провал государства не обязательно опровергает цель. И потому что я видел, что бывает, когда всё измеряют только выгодой.

— Частной собственности в вашем государстве не было?

— Была личная. Квартира, вещи, сбережения. Заводы, недра, большая промышленность принадлежали государству.

— То есть чиновникам.

— На практике часто выходило так.

— Сословий не было?

— Формально — нет. Неформально свои привилегии были у партийного аппарата, руководителей, силовиков. Люди умеют строить сословия без гербов.

— Ваш Советский Союз распался. После него возникла республика, которой вы присягнули. Она коммунистическая?

— Нет.

— Тогда вы служили строю, который считали неправильным.

— Я служил стране.

— Государство и страна для вас разные вещи?

— Разные, но неразделимые полностью. Государство может быть плохим и всё равно держать дороги, границы, школы, армию. Страна — это люди, язык, места, память. Служба не означает любовь к каждому начальнику.