Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 33

— Разумно. Но жар снижать будем.

Бельская появилась через десять минут с распущенными волосами, заплетёнными на ходу в толстую косу. На ногах у неё были мужские сапоги, халат застёгнут не на все пуговицы. Сон исчез с лица, едва она увидела показания.

— Где боль?

— Не боль. Жар внутри. По тем же линиям.

Она не стала включать серебряный диск. Положила руки на грудь и живот, закрыла глаза. Андрей почувствовал мягкое давление, которое не входило в него, а словно слушало поверхность.

— Фон принимаете быстрее, чем днём, — сказала Бельская. — Организм тратит энергию на свежую рану и перестройку. Анна Павловна, солевой раствор, глюкозу, охлаждающую пластину на затылок. Никакого прямого отвода.

— Можно просто укол? — спросил Андрей.

— Можно. Но ваши лекарства я не знаю, наши на вас ещё не проверяла. Начнём с воды и охлаждения.

Ему дали пить сладко-солёную смесь, мерзкую до знакомого чувства. На затылок легла пластина, от которой веяло как от открытого холодильника. Бельская сидела рядом и каждые пять минут считала пульс.

— Это из-за вашей пробы?

— Частично. Проба была в безопасных пределах для обычного взрослого.

— Я не обычный.

— Теперь уже очевидно.

— Значит, ошиблись.

Она ответила не сразу.

— Да.

Ни оправдания, ни попытки переложить ответственность на неизвестную физиологию.

— Хорошо, — сказал Андрей.

— Что хорошего?

— Врач умеет признавать ошибку. Полезное качество.

— Если вы умрёте, оно вам не поможет.

— Пока не собираюсь.

— Это не волевое решение.

— Иногда волевое.

К четырём температура снизилась до тридцати восьми. Горячие линии растворились в общей ломоте. Бельская велела взять кровь; Анна проколола палец тонкой серебряной иглой и собрала несколько капель в три капилляра. Один сразу потемнел у края.

— Реакция на фон, — сказала она.

— У всех так?

— У всех, только рисунок разный. Ваш впервые вижу.

К рассвету Андрей задремал. Ему снилась не Африка, а корабельная тревога. По коридорам большого противолодочного корабля шла вода, красные лампы мигали, громкоговоритель требовал занять пост боевые посты. Он бежал к отсеку, но двери имели медные полосы и не открывались без светящейся ладони. За каждой переборкой оставались его люди. Он называл фамилии, а голос отвечал: «Таких ещё нет».

Проснулся он сидя, с руками на краю кровати.

Анна держала его за плечо.

— Андрей Сергеевич. Вы в лазарете. Двадцать шестое сентября.

— Знаю.

— Скажите вслух.

Он сказал. Потом назвал базу, Империю и государя. Только после этого она отпустила.

— Кричал? — спросил Андрей.

— Нет. Приказы отдавали.

— Что именно?

— Закрыть клинкет, подать аварийное питание и не бросать кого-то по фамилии Костин.

Он лег обратно.

— В историю болезни не надо фамилию.

— Уже не помню.

Утром Бельская принесла результаты анализов. В крови появились микроскопические изменения, которые она называла манной поляризацией. У обычного ребёнка процесс занимал месяцы; у Андрея первые признаки возникли за сутки.

— Это хорошо или плохо? — спросил он.

— Быстро — не значит хорошо. Ваш организм мог прийти из среды, где фон почти отсутствует. Здесь даже в спокойной зоне он получает постоянное воздействие. Как человек, всю жизнь проживший в темноте и вышедший на солнце.

— Сгорит?

— Или привыкнет. Я предпочитаю второй вариант, но предпочтение не является методом лечения.

Она запретила серебряный диск минимум на трое суток, назначила питание шесть раз в день, воду с солями и короткие прогулки по коридору. Любые магические воздействия рядом с палатой требовалось отмечать в журнале.

— А часовые с этими руками? — спросил Андрей.

— Барьерная техника Ладожина слабая. В обычном состоянии не повлияет. Пусть не разворачивает щит возле двери.

— Он пытался посмотреть.

— Уже получила его письменное обещание больше не пытаться.

— Добровольно?

— После разговора со мной.

Андрей представил этот разговор и решил, что слово «добровольно» можно принять.

— Когда выпустите из комнаты?

— После окончания жара и решения командира базы.

— А допрос?

— Человек из Петербурга прибыл в Архангельск и будет здесь к вечеру. Гребнев уступил ему первый разговор.

— Канцелярия?

— Да.

— Нервная школа?

— По официальной карточке — слабый практический допуск. Но вы правильно делаете, что спрашиваете.

Она вручила ему лист. На нём перечислялись фамилии тех, кому разрешался доступ к медицинской карте: Бельская, Гребнев, Ярославцев. Напротив каждой стояла подпись.

— Ваша бумага против государства, — сказала доктор. — Сохраните копию.

— В моём мире пациенту пришлось бы ещё подписать согласие на обработку данных.

— Не знаю, что это, но звучит как отдельная пытка.

— Примерно.

За окном над базой поднималось бледное северное солнце. На плацу сменялся караул. Голоса команд звучали чётко, привычно, и Андрей на секунду поймал себя на желании проверить строй.

Он больше не спорил с существованием этого мира. Теперь приходилось решать, как в нём жить.

Бельская собрала бумаги и задержалась у двери.

— Сегодня на вопросы следователя отвечайте честно. Но если станет хуже, прекращайте разговор. Это тоже приказ.

— Вы не мой начальник.

— Я ваш врач.

— Хуже.

Она ушла, не скрывая довольной улыбки.

Андрей снова коснулся старого рубца. Тот оставался тонким. Ночной жар был не сном, двойной рисунок — не ошибкой прибора.

На тумбе лежала оставленная ею копия допуска. Три фамилии и пустое место внизу, куда можно было вписать следующую по приказу. В собственном времени он привык к медицинским картам, электронным базам, секретным формам и людям, уверенным, что подпись защитит сведения. Здесь лист пах чернилами, края были обрезаны неровно, но смысл оставался тем же: вокруг него начинала расти система.

Сначала караул составил опись вещей. Потом врач — опись повреждений. Следователь составит опись памяти. Государство ещё не решило, считать его человеком, оружием или происшествием, но уже создавало отдельную папку.

Андрей сложил лист вчетверо и убрал под подушку. Не потому, что боялся кражи. Ему требовалось иметь при себе хоть одну бумагу, где его имя стояло не в кавычках.

В коридоре часовой получил смену. Новый голос назвал номер поста, время и фамилию принявшего. Всё было чужим — форма, год, государь, свет в медных полосах. Порядок сдачи караула был понятен без перевода.

Это успокаивало сильнее лекарств.

Он лёг, прикрыл глаза и стал считать удары сердца. Каждый был обычным. Между ними больше не чувствовалось горячих нитей, только усталость. На сотом ударе Андрей понял, что впервые после берега не ждёт немедленного пробуждения в другом месте. Этот мир удерживал его всерьёз.

Магия существовала. И уже перестраивала его без разрешения.

Глава 7. "Следователь"

Военно-морская база «Святой Михаил», 26 сентября 1890 года

Человек из Тайной канцелярии прибыл в шесть вечера и первым делом отказался видеть Андрея.

Сначала он два часа говорил с Гребневым. Потом отдельно вызвал Ростовцева, Седых, Ладожина, Кудинова и писаря Воронкова. Дважды в оружейную проходили люди с закрытыми футлярами. Один раз Анна Павловна принесла в палату лист и попросила Андрея ещё раз написать своё имя, дату рождения, номера оружия и количество боеприпасов.

— Зачем? — спросил он.

— Почерк сравнивают.

— С чем?

— С вашей подписью на расписке, наверное.

— А если отличается?

— Значит, у вас две руки или два человека.

Она сказала это серьёзно, но уголок рта дрогнул.

В половине девятого Андрею вернули высушенную форму без разгрузки. Портной Ракитин зашил разрыв на левом рукаве тёмной синтетической нитью из ремонтного набора. Стежки были мельче заводских.