Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 122

В штабе Данилевский при виде бледной кромки побледнел сам.

— Это означает, что запаздывание стало меньше, — сказал он. — Вы отключили какую-нибудь опору?

— Одну потеряли вчера, — ответил Гуров. — До приезда вашей схемы она стояла там, где вы не оставили защитной задержки.

Инженер впервые не нашёл подходящего слова. Его гордость учёного пережила бухгалтерскую бумагу, но встретила берег, который сделал расчёт опоздавшим. Он попросил карандаш и на обороте собственного пропуска начертил три прямоугольника. Назвал их корпусной рамкой, восточным отсекателем и выносным водомером. При прежнем направлении потока выключение любого одного оставляло другим возможность принять нагрузку. После исчезновения задержки и разрушения опоры весь ток мог вернуться из самой аномалии. Ни один чертёж в архиве не обещал, что возвращение уже произошло. Однако в нижнем выходе по-прежнему работало питание, которого, согласно табличке, там быть не должно.

— Вы не можете теперь просто выдернуть штепсель, — сказал Данилевский тихо. — Сначала надо разорвать путь в трёх местах, иначе он выберет четвёртое.

Андрей почувствовал привычное раздражение к человеку, который после чужой гибели вдруг находит правильные слова об осторожности. Но даже дурной исполнитель иногда знает прибор лучше честных людей, впервые открывших крышку. Он попросил Гурова отложить в сторону бумагу с подписью и проверить геометрию трёх разрывов отдельно. «Обвинение инженер заслужил, — подумал Андрей, — а доверие его арифметика ещё должна заслужить».

Проверка началась с самого простого: Ковалёв протянул нитку по старой и новой картам, Ростовцев принёс свой вчерашний лист с широким белым полем погрешности. По нему восточный отсекатель мог оказаться как за дверью водомера, так и в скале под церковной дорогой. Данилевский указал на неприметный знак в ведомости, но не смог показать акт скрытых работ: такую бумагу подрядчик будто бы не передал. Гребнев распорядился считать отсекатель не найденным. Один неверный прямоугольник на схеме нельзя компенсировать уверенностью человека, подписавшего опасный опыт.

Руденко сам попросил дать ему стол. Он вынул из своего чемодана черновик, за который, по его словам, Данилевский едва не лишил его работы. Осенью чертёжник три раза менял номер пустого гнезда в бетонной камере; на окончательном листе оно исчезло совсем. Причина заключалась не в желании скрыть новое устройство. Каждый раз инженер обещал прислать данные после испытания, каждый раз приходила телеграмма о продлении срока. Руденко заполнил пропуски по указанию начальника, но сохранил первые листы, потому что не умел работать с чертежом, в котором остаются отверстия без объяснения. Черкасский принял все три версии под опись. Инженеру дали возможность внести свои возражения к каждой.

— Я не распоряжался подделывать измерения, — сказал Данилевский. — Велел оставить место.

— Вы велели печатать лист, где этого места нет, — ответил Руденко. — Я два месяца думал, что вы потом сообщите, куда его дели.

Похоже было, что оба говорят о разных сторонах одного приказа. Для автора схемы пропуск являлся черновой уступкой рабочим обстоятельствам; для человека, ходившего по бетону, он мог стать падением в невидимую пустоту. Оболенский взял листы в походную сумку отдельно от юридических бумаг, потому что через час они имели значение уже не для будущего суда, а для следующего шага разведки.

С хребта вызвали группу двумя короткими сигналами. Влага выступила из расщелины не каплей, а тонкой струёй. Лыткин видел её начало в девять с четвертью, хотя было уже после полудня: часы у поста остановились, когда фонарь на секунду потускнел. Он не исправил отметку задним числом; сообщил Гурову несходство часов. Тучкова сравнила последовательность по другой пластине и сказала, что расстояние до необычной кромки больше нельзя вычислять просто по скорости вчерашнего прилива. Возможно, изменился только один прибор. Но детям в школе от этого не становилось безопаснее.

Аглая Журавлёва вела их уже к верхней дороге. Акулина Попова несла связку ключей, так и не попав домой. Варя спорила с младшим братом о том, можно ли брать рисунок, если в школе оставлены чужие одеяла. Аглая сунула обоим бумагу в карман, а одеяла велела нести старшим. Отец Николай помогал человеку с больным коленом спускаться из старого класса. Когда посыльный спросил, чем ещё помочь, священник не попросил благословения или оружия: нужна была низкая повозка для ног Чеснокова, иначе при тряске сломанная голень снова выйдет из шины. Бельская передала её из перевязочного пункта. Выход семьи занял не одну красивую минуту на карте, а целый час тяжёлой работы.

Данилевскому велели оставаться под охраной у штаба. Он согласился, пока не увидел, как по сухой лестнице уходят двое людей с измерителями. Тогда потребовал права сопровождать: пусть даже старой схемой он владел лучше обоих. Сомов спросил, сумеет ли инженер точно исполнить приказ остановиться, если прибор покажет его любимое открытие в трёх шагах. Данилевский ответил не сразу. Признал, что сам сегодня первым не должен подходить к коробке. Это признание не возвратило погибших и не превратило его в друга гарнизона, но спасло выход от новой сцены с человеком, который мог перепутать доказательство с оправданием.

Второй осмотр проводили Оболенский, Ковалёв, Гуров и два матроса, сменившие Рыжова на дневном посту. Вошли только в старую часть водомера. Через новый бетон тянулся неровный белый свет, не дававший теней. Для Ковалёва это означало, что его красная тряпица на опасной плите стала почти белой. Он заменил её тёмной верёвкой и не позволил никому принимать вчерашний знак за сегодняшнюю границу. На стене проступила линия старой штукатурки, под которой оказался узкий служебный люк; прорезь Руденко на черновике соответствовала ему, хотя на чистовом листе числилась глухой стеной.

За люком тянулся ход, в котором взрослый человек мог двигаться только согнувшись. Воздух шёл навстречу ровно, без гнилостного запаха. Оболенский не пускал туда всех ради любопытства. Ковалёв проверил пол выдвижной рейкой; у дальнего поворота рейка во что-то упёрлась, и из темноты прозвучал один сухой удар. После паузы — ещё два. Не клапан с ритмом три и два, который слышали вчера. Вариантов было много, включая случайный стук металла. Оболенский попросил ответить обычным голосом и назвал себя. За поворотом послышалось движение, но слов не было.

Лейтенант отдал задачу: не пролезать сломя голову, расширить только первый участок, оставить связь снаружи. Ковалёв снял два старых болта; Карпов, пришедший со сменным караулом, удержал тяжёлую створку, когда одна петля поддалась раньше другой. За ней лежала железная миска и валялись мокрые клочья мешковины. Был ли там человек недавно, определить по миске нельзя: место могло служить рабочим убежищем задолго до нынешней беды. Из глубины повторили три отдельных удара — словно тот, кто стучал, догадался о разнице.

Карпов покосился на Оболенского. Оба вспомнили Зотова и Поспелова, исчезнувших ещё при первом поиске патруля. Если внутри они, счёт времени шёл не с вчерашней тревоги, а с того дня, когда их перестали слышать. Если там существо, могущее повторить человеческий сигнал, та же поспешность обречёт спасателей. Лейтенант приказал держать резервную лестницу свободной и попросил у Бельской санитара со страховочной лямкой. Андрей, узнав по связи о звуке, не предложил узнавать людей по привычке стучать. В прошлом бою Гранилов увидел мёртвого Нестерова у совсем другого прохода. Здесь требовались тело, голос и выход, проверенные разными людьми.

Из штаба прислали не разведчика, а повреждённый рабочий журнал, найденный у Худякова. В ведомости за двадцать пятое октября Зотов получил кусок сухарей по норме патруля, Поспелов — оба не расписались. Кто-то занёс выдачу за них. Дату следовало проверить; кладовщик мог перепутать номер листа. И всё же два имени вдруг перестали быть абстрактными строками розыска. За люком послышалось тяжёлое дыхание, и матрос у наружной двери ощутил, как плывёт земля под сапогом. Ковалёв велел ему отойти, а сам закрепил створку в открытом положении: при толчке её нельзя было захлопнуть на того, кто двигался изнутри.