Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 121

Глава 26. "Под белым светом"

Северный берег, 2 ноября 1890 года

Утром к острову подошёл пароход с повреждённым кожухом дымовой трубы. С моря его легко было принять за судно, которому нужна помощь после шторма. На борту, однако, не просили ни угля, ни врача. Вместе с двумя чемоданами и ящиком точных инструментов на берег сошёл инженер Михаил Лукич Данилевский, заведующий опытной частью общества, построившего верхний зал северного комплекса.

Трудно было представить себе человека, меньше похожего на тайного хозяина катастрофы. Он споткнулся на причальном сходне, извинился перед матросом, тщательно промокнул рукав платком. По сравнению с мокрыми и не выспавшимися защитниками Данилевский выглядел приезжим, который назначил встречу не на то утро. Сопроводительный пакет он держал над водой, пока Карпов помогал его помощнику вынести ящик.

— Прошу немедленно допустить меня к водомерной камере, — сказал инженер капитану 2-го ранга Сомову. — Промедление увеличивает риск неконтролируемого пробоя.

— Пробой уже был, — ответил Сомов. — До камеры вас проводит караул, когда командир берега узнает, кого именно привезли с вами.

В списке помощников числился младший чертёжник Павел Афанасьевич Руденко, вовсе не маг и не офицер. Под сукном ящика лежали штангенциркуль, два сухих измерителя и сложенная пополам карта. После досмотра их взяли под охрану вместе с владельцами. Руденко испуганно попросил не оставлять его в отдельном помещении от Данилевского; мастер обычно велел, что говорить о работах. Черкасский, услышав это, распорядился дать чертёжнику самостоятельное место для объяснений и горячую еду. Ни задержание, ни право на завтрак не требовали решения о виновности.

В штабе инженер положил на стол утверждённую ведомость верхнего зала. На ней были печати, настоящие подписи и список стандартных защит. Ростовцев рядом развернул рисунок найденной вчера бетонной камеры. Между листами зиял пропуск — сухой водомер на первом вообще отсутствовал. Данилевский посмотрел, повернул карту на пол-оборота и сказал, что это вспомогательное сооружение, которое передали местному порту ещё до его вступления в должность.

— Новая коробка установлена позже, — сказал Ковалёв, показывая не схему, а обломок бетона, взятый у порога. — Тот, кто укреплял её, пользовался вашей разметкой отверстий. Я не говорю, что это были лично вы.

Данилевский взял образец не в руки, а через край перчатки. Узнал смолу, которой герметизировали инженерные вводы, и пожал плечами. Такую смолу продавали десяткам мастерских. Это было верно и не отвечало на вопрос о коробке. Черкасский попросил предъявить журнал изменений, который должен вестись на любой опытной установке, подвергающей людей опасности. Инженер сказал, что журнал находится в Петербурге. Руденко, сидевший у двери, поднял голову. Оказалось, чертёжник вёз в ящике копии за сентябрь и октябрь, полученные по телеграфному распоряжению самого заведующего.

Данилевский не ругнулся на помощника. Только попросил сначала проверить целость сургуча. Черкасский согласился. Печать вскрыли при нём, Гребневе, Сомове и Руденко, число листов записали дважды. Андрей присутствовал на разборе с разрешения Бельской, в дальнем кресле у окна. Его не включали в протокол как офицера и не просили определить, кто врёт. Ему показали рисунок капилляра потому, что он видел схожий контур двадцать седьмого числа.

На первой копии каждая очередная неделя выглядела спокойнее предыдущей. Температура, нагрузка, расход материалов. На второй странице за девятое октября аккуратной рукой написали: «Предохранительная задержка устраняется на время сравнительного опыта». Следующая строка разрешала «отвод сигнала через выносной водомер». Подпись Данилевского стояла не под строительством всех ходов на острове, а под конкретным решением убрать задержку. Для придворного доклада между этими формулировками была пропасть. Для человека у новой бетонной камеры — достаточно близкое расстояние.

— Вы знали о выносном водомере, — сказал Гребнев.

— Знал о расчётной схеме. Исполнение поручили отдельно. Моё разрешение касалось измерения, не круглосуточного питания, — ответил инженер и впервые посмотрел не на Черкасского, а на дверь.

Ростовцев нашёл на обороте ещё одну, карандашную дату. После гибели Нестерова снятие задержки не отменили. На листе вместо подписи стояла помета «не прекращать наблюдений до сличения», переданная с материка. Какая именно канцелярия её продиктовала, предстояло проверить. Данилевский признал, что продлил опыт на одну ночь, потому что исследование уже шло и внезапное отключение он считал опаснее продолжения. Бельская, приехавшая по вызову Гребнева, спросила, кто рассчитал это сравнение рисков после того, как врач сообщил о смерти человека. Инженер помолчал и назвал себя.

Она закрыла тетрадь ладонью.

— Тогда не говорите о риске как о свойстве прибора. Это ваше решение, — сказала Бельская.

У окна Андрей заметил, что Черкасский не воспользовался моментом для окончательного приговора. Он записал: подтверждённое разрешение вывести задержку; подтверждённое продление измерений; пока неизвестны исполнитель новой проводки, связь с убийством Климова и происхождение силы за стеной. Позднее это позволит предъявить инженеру именно то, что тот сделал, даже если выяснится, что кого-то другого приходится разыскивать за бóльшую вину.

Данилевский попросил показать вчерашний рисунок из камеры целиком. Гуров разрешил ему смотреть только копию. На ней восточный провод уходил под линию, где в старых планах значился сухой хребет. Инженер долго искал нужный угол, потом показал ногтем знак, похожий на обычную хозяйственную метку. Это был ввод резервного питания, устроенный в годы ремонта гавани. Он не должен был сообщаться с нижним выходом, если две отсечные рамки оставались на местах.

— Одна рамка стоит? — спросил он.

— На плане обе, — ответил Гуров. — Фактическую сверку ещё не закончили.

— Тогда я прошу о сверке, — сказал Данилевский. — И на этот раз при мне.

Просьба могла быть полезной. Она же могла дать ему возможность подойти к тому, что он хотел скрыть. Оболенский предложил порядок: инженер указывает место по копии в штабе, допущенная группа идёт к нему со своей связью, любое требование нажать, повернуть или проверить устройство отдельно согласуется с Гуровым и Гребневым. Данилевский назвал это унизительным. Гребнев ответил, что работа после человеческой смерти обычно не обещает удобства.

Из школы передали о женщине, потребовавшей пропустить её к берегу. Это была Аграфена Боброва. Утром сосед сказал ей, что на пароходе приехал человек, знавший Макарову работу на водомере. Баранов отвёл её не в канцелярию следствия, а к кухне, где можно сидеть, не слыша допрос целиком. Данилевский просмотрел список грузчиков и вспомнил Макара: брал разовую оплату за доски, два дня трудился молча, к аппаратуре не допускался. Баранов спросил, кто выдал ему бумагу. Инженер ответил, что подрядчик. Руденко, державший для него ящик, добавил: «Поручение подписывал я по вашему указанию». На этот раз Данилевский не возразил.

О пропавшем никто из них ничего не знал после недели работы — по крайней мере, такого знания следствие пока не установило. Аграфене сообщили это без обещания, что мужа обязательно найдут живым. Она попросила, чтобы инженера не выпускали с острова прежде, чем он покажет дверь, которую Макар носил обшивать. Баранов объяснил, что её просьба соответствует и интересам следствия, но само удержание человека оформит уполномоченный начальник, не семья. Ей от этого не стало легче; зато никто не заставил просить о милости, когда речь шла о проверке исчезновения.

В полдень на хребте стало светло не от солнца. Сначала фонари просто казались грязнее. Потом у каждого камня появилась бледная вторая кромка, будто незнакомый художник немного промахнулся, обводя берег белой краской. Рыжов с поста передал время, Лыткин независимо подтвердил место первого появления. Уровень моря пока оставался обычным. Сомов отправил две лодки в дальний сухой рукав гавани; пустой прежний путь позволял батарее выбирать сектор без риска случайно попасть по своим.