Луна в тумане - Олди Генри Лайон - Страница 51

— Ты кто?

Самураи, тащившиеся за мной, тоже остановились. Подходить к нам они не стали — не видели причины. В конце концов, еще у ворот нам сказали кликнуть служку, если мы будем в чем-то нуждаться.

— Меня зовут Нитто, господин, — еле слышно пробормотал монашек.

Кролик, подумал я. Вспугнутый кролик. И зубы наружу торчат.

Сказать по правде, я едва не расхохотался, услышав имя монашка. В отрочестве, тайком от святого Иссэна, я дважды или трижды, уже не помню, бегал смотреть спектакль «Политическое происшествие годов Кёва: солнце, луна и звезды». Несмотря на зубодробительно скучное название, спектакль был скандальным. В нем публике демонстрировалась история красавца-монаха Нитто, который имел множество любовных связей с прихожанками, включая девушек, служивших княгиням, женам чиновников высших рангов и даже — о ужас! — наложницам самого сёгуна. В итоге хитроумный инспектор по надзору за храмами подослал к Нитто приманку — дочь своего вассала — и после бурной ночи, когда монах заснул, девица похитила письма, которыми обменивались с Нитто его женщины.

Суд принял доказательства к сведению.

Монаха сослали в холодные земли, где он вскоре умер от голода. Его любовниц, согласно уставу «служащих дальних покоев», приговорили к бессрочному домашнему аресту. Не выдержав этого, кое-кто из женщин покончил с собой.

Короче, увлекательный спектакль, особенно для зеленого юнца.

Когда я, не выдержав, признался в грехе святому Иссэну, старик не стал меня бранить. Засмеялся, отвесил легкий подзатыльник и уведомил, что настоящее имя красавца-монаха — Нитидо, а женщин, что понесли от него, Нитто — в смысле, Нитидо — понуждал избавиться от плода.

И вот: передо мной монашек-красавец. Соблазнитель!

— Ты убираешься в этом павильоне?

— И здесь тоже, господин. Здесь — дважды в день, утром и вечером.

Боясь заглянуть мне в лицо, он согнулся в три погибели, окончательно превратившись в горбуна.

— Как давно ты это делаешь?

— Более года, господин. Не подумайте, у меня есть разрешение!

Разрешение, отметил я. Ему разрешено входить в павильон, когда там идет моление, о чем бы ни молились. Мне запрещено, Сэки Осаму запрещено, а ему, значит, можно.

— Что делает сейчас святой Иссэн?

— Молится, господин.

— О чем?

— Не знаю, господин.

Я бросил взгляд на самураев. Они скучали: один подкидывал и ловил камешек, другой щелкал пальцами, что-то напевая. Песня была мне не слышна, значит, и наш разговор с монашком был самураям не слышен.

— Ты не слышал, о чем он молится?

— Да, господин.

— Врешь!

— Он сидит в медитации, господин. Он молчит.

— А раньше?

— Он все время сидит. Все время молчит.

— С самого приезда?

— Да, господин.

— Ты убирался здесь в тот день, когда случилась… э-э… Когда стряслась беда со святым Ёсаем?

— Да, господин, — еле слышно прошептал он.

— Когда это было?

— Беда, господин? Святой Ёсай переродился поздно вечером. Я как раз…

И он замолчал так резко, словно ему вырвали язык.

Кролик, снова подумал я. Если кролика назвать птицей за его уши, это позволит обойти запрет. Длинные уши — своего рода крылья. Они способны поднять в небо, к облакам, но они же способны и привести кролика на обеденный стол.

Длинные уши, да. Ну, полетели.

— Иди за мной, — велел я. — Живо!

И, не оборачиваясь, зашагал к молельному домику. За моей спиной звучали торопливые шаркающие шаги: Нитто подчинился приказу.

Я сказал про святого Ёсая: беда. Просто беда, без уточнений. Монашек сказал: святой Ёсай переродился. Похоже, он знал больше, чем хотел бы рассказать мне или кому-нибудь другому.

— Сюда, господин, — прозвучало за спиной. — Так быстрее.

Мы свернули к Саду нерожденных детей. Ряды каменных изваяний Дзёдо, духа-покровителя мертвых младенцев, жертв выкидышей и прерываний беременности, глядели нам вслед с тем же безразличием, что и будда Амида в стенной нише. Ну да, я же не святой, чтобы относиться ко мне с благосклонностью. Впрочем, как показала сложившаяся ситуация, духи и будды к святым тоже не очень-то благосклонны.

Так действительно оказалось быстрее.

2

«Иди и ничего не бойся»

— Свидетель, назовите ваше имя.

— Я же называл…

— Свидетель, назовите ваше имя!

— Нитто. А я свидетель?

— Вы проходите свидетелем по делу о перерождении святого Ёсая, убитого самураем по имени Маэда Хиромото и воскресшего в теле указанного самурая. Дело открыто согласно законам Чистой Земли и по личному требованию великого сёгуна, покорителя варваров. Так вам понятно?

— Д-да…

— Вы обязаны говорить правду и только правду. Это тоже понятно?

— Да. А кто вы, господин?

— Я Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона.

— Нижайше кланяюсь, господин. Вы очень добры.

Перед тем, как велеть монашку войти в наш домик, я оставил его ждать перед входом, сам зашел внутрь — и обратился к Сэки Осаму с просьбой, за которую начальство вполне могло предложить мне покончить с собой без промедления. Еще бы! Я сказал господину Сэки, что нашел свидетеля, и теперь прошу господина Сэки исполнить роль писца, в то время как я проведу допрос в качестве дознавателя.

— Неслыханная дерзость! — пробормотало начальство. — Немыслимая глупость!

И добавило с подозрительной ухмылкой:

— Мир сошел с ума. Хорошо, побудем и мы безумцами. Вы же понимаете, Рэйден-сан, что рано или поздно я вам это припомню?

Не дожидаясь ответа, старший дознаватель сел за столик и вооружился кистью. Со вздохом облегчения я уселся рядом — и кликнул Нитто. Самураи, дежурившие неподалеку, останавливать монашка не стали, отнеслись с пониманием. Во-первых, гостям могла понадобиться уборка в домике — вон, и швабра, и ведро! Во-вторых, даже если гости и расспросят о чем-то обитателя Дзодзё-дзи, так на то им сёгун и поручил дознание, и даже выписал их для этого из далекой Акаямы.

Доверяет, значит.

Сейчас, после первых вопросов и объяснений, монашек пялился на меня широко распахнутыми глазами, часто-часто облизывал губы и кланялся при каждом слове. Моя должность и упоминание о сёгуне — а главное, то, что у меня в писцах ходит такая представительная, богато одетая личность, как Сэки Осаму! — превратили меня в живого будду, сошедшего с небес.

— Свидетель, вы прибираетесь в павильоне Анкокудэн?

— Да, господин.

— Ты, — я решил убрать лишнюю вежливость ради усиления напора, — прибирался там во время молений святого Иссэна?

— Я уже говорил…

— Повтори!

— Да, господин. И во время молений тоже. Я не мешаю…

— Что делает святой Иссэн?

— Сидит в медитации.

— И все?

— И все.

— Ты прибирался в павильоне во время молений святого Ёсая?

— Да, господин.

— Что делал святой Ёсай во время молений? Тоже сидел, как святой Иссэн?

— Нет, господин. Святой Ёсай ходил по павильону, стучал колотушкой и возглашал слова священных сутр.

— К кому взывал святой Ёсай?

— К будде Амиде. В павильоне стоит черная статуя будды…

— О чем он просил будду?

— Не знаю, господин.

— Он прекращал моление в твоем присутствии?

— Нет, господин. Но он переставал взывать к будде. Стучал колотушкой, читал сутры, вот и все. Должно быть, ждал, пока я уйду.

Рыба сорвалась с крючка. Но я не терял надежды.

— Ты сказал: «Святой Ёсай переродился поздно вечером». Что ты знаешь об этом? Ты присутствовал при убийстве? Акте фуккацу?

Кисть в руке Сэки Осаму замерла над бумагой.

— Он такого не говорил, — одними губами прошептало начальство. — Это нельзя записывать.

— Он сказал мне это снаружи, у павильона, — так же тихо откликнулся я. — Если он ответит, если даст показания, это будет подтверждением.

Кисть начертила пару иероглифов.

— Ты был там? — рявкнул я на Нитто.

Монашек затрясся:

— Да, господин.