Царьград (СИ) - Старый Денис - Страница 9

Я посмотрел на собравшихся.

— Нынче понятно, что это за событие? Важнее и придумать сложно. Ну если только дурной сон у меня, — последнее было шуткой, но никто даже не улыбнулся.

А шутил я, наверное, нервически. Нет, сложностей я не боялся. Одной, двух… Но ощущение брало, что мы можем и надорваться. Очень много вызовов, но и побед, которые мы не успеваем «пережевывать».

— Прежде всего скажу вам, господин глава Тайной канцелярии… — Я запнулся. Слов, которые рвались сейчас с моих губ, никто и никогда не ожидал услышать ни от меня, ни от моего великого предшественника, Петра Первого. Такого в этих стенах еще не звучало.

Но совесть, проклятая совесть, рвала душу на части. Одно дело — обрушить на Девиера державный гнев, наорать до хрипоты. Это было бы понято и принято, даже если бы я просто захлебнулся собственной яростью. Но ужас заключался в другом: я избил его. Избил в исступлении так, что сломал ему ногу.

Не берусь судить, терзался бы подобным раскаянием Петр Алексеевич. Насколько я успел изучить своего великого предшественника, он не тратил бессонных ночей на сожаления и уж подавно не просил прощения за выбитые зубы и сломанные кости своих вельмож. Да что кривить душой, я и сам порой пускал в ход кулаки. Но делал это редко, исключительно за дело, а иногда и вовсе с пугающим холодным расчетом.

Случалось, я подходил к рукоприкладству как к циничному политическому инструменту. На троне самодержца порой возникают моменты, когда ты, будучи абсолютным владыкой, парадоксальным образом становишься заложником чужих ожиданий. Двор жаждет видеть крутой нрав. И если ты не дашь им этой крови, этих тяжелых оплеух — кто знает? Решат еще, что хватка ослабла, что трон под тобой зашатался.

И всё же… всё же…

— Я вел себя… не вполне уместно давеча, господин Девиер. Я всецело доволен тем назначением, что произвел полтора года назад. Вы справляетесь со службой, — произнес я, роняя каждое слово в звенящую тишину зала. — Есть на вас представления. Орденский комитет рассмотрит их.

Эти слова вызвали бурю немых, ошеломленных взглядов, скрестившихся на бледном лице главы Тайной канцелярии. Я почти слышал, как со скрежетом проворачиваются шестеренки в головах сановников, лихорадочно вычисляющих: как теперь вести себя с покалеченным, но публично оправданным Девиером?

Впрочем, был в этой реплике и скрытый умысел. Краем глаза я впился в лицо Меншикова. Светлейший сидел в составе Государственного совета тих и строг. Его камзол был лишен привычной кричащей роскоши; лишь тусклая вышивка серебряной нитью едва заметно выдавала безумную стоимость сукна. Но по сравнению с прежним, павлиньим великолепием Александра Даниловича — это было рубище нищего кающегося грешника.

— Господин канцлер, — мой голос внезапно хлестнул по Остерману.

Тот вздрогнул всем телом, словно от удара хлыстом, и резко вскинул на меня испуганный взгляд.

— Вы пока можете быть свободны. Ступайте в соседний кабинет, забирайте с собой вице-канцлера Бестужева. Жду через полчаса исчерпывающую бумагу с рекомендациями нашему послу в Вене. Уверен, что даже такой тертый дипломат, как Румянцев, сейчас пребывает в полной растерянности — о чем красноречиво вопят его утренние депеши.

Это выглядело как унижение. Будто я вышвыривал канцлера, как нашкодившего лакея, не желая обсуждать при нем истинно государственные дела. Остерман и Бестужев, пряча глаза, торопливо поднялись, отвесили глубокие поклоны и, стараясь не шуметь, скрылись за тяжелыми дверями.

Когда стук их шагов стих, я обернулся к оставшимся:

— Господин министр военных дел… — требовательно произнес я.

Ласси тяжело поднялся. Он был полон мрачной, непоколебимой уверенности — качества, которого, как мне казалось раньше, ему отчаянно недоставало. Но сейчас старый вояка менялся на глазах. Прямо и не мигая, он посмотрел мне в глаза.

— Армия исполнит любой ваш приказ с честью и достоинством. Прикажете — и мы возьмем Париж.

Я криво усмехнулся в свои куцые усы, пряча минутное удовлетворение.

— Это похвально. Но депеши от фельдмаршала Матюшкина ложатся прямиком на ваш стол. У меня есть определенные соображения о том, какая кровавая каша заваривается сейчас у стен Измаила и Аккермана. Соизвольте, генерал, доложить обстановку всему Совету без утайки, — приказал я, откидываясь в кресле.

— На сегодняшний день мы сумели подготовить и поставить под ружье стодесятитысячную армию, — рублеными фразами начал Ласси. — Обеспечение налажено. Закупки интендантства производятся как в Речи Посполитой, так и в Молдавии, частично даже на землях Священной Римской империи. Случались, признаться, перебои с провиантом, мало от нас зависящие. Однако… — он жестко усмехнулся, — разъяснительная беседа с маркитантами и поставщиками была проведена должным образом. Сейчас идет безостановочное накопление провианта, фуража, пороха и артиллерийского припаса. Значительная часть обозов, разумеется, непрерывно тянется из глубины России.

Ласси докладывал лаконично, точно в цель. То ли он наконец-то усвоил, как именно мне нужно подавать информацию, то ли эта военная хватка всегда была при нем, просто раньше он робел, придавленный непомерной тяжестью министерского кресла.

Я ненавидел растекание мыслью по древу. Мне нужна была общая картина, фундамент, который можно разобрать на кирпичи и рассматривать по частям. А то ведь иные сановники начнут издалека плести кружева про божий промысел и трудности мироздания — хоть в балаган их отправляй, сказки сказывать.

— Разработан ли план зимне-весенней кампании? — сухо поинтересовался я, прерывая его доклад.

— Генеральный штаб подготовил пять вариантов развития войны с Портой. Большинство из них, согласно традициям, предполагает начало активных боевых действий не раньше конца марта, когда сойдут снега и просохнут дороги. Но, исполняя волю Вашего Императорского Величества, мы разработали и план зимней кампании.

Тут Петр Петрович запнулся. Его тяжелый взгляд скользнул по лицам присутствующих за столом. Этим красноречивым жестом старый лис давал мне понять: негоже прямо сейчас, при гражданских чинах и соглядатаях, трясти картами и обсуждать планы, на которых должна стоять сургучная печать с грифом «Совершенно секретно».

— Об этом мы поговорим отдельно, — кивнул я, принимая его игру. — Скажу лишь одно: мы обязаны быть готовы к самому скверному сценарию. Не думаю, что прямо сейчас, в снегах, полыхнет общеевропейская война за австрийское наследство. Но по весне этот нарыв прорвется кровью, это неизбежно. И насколько мы способны вести войну на два фронта — вопрос, от которого зависит жизнь Империи.

— Полагаю, Ваше Императорское Величество, что войну с турками нужно заканчивать стремительно. В течение одного, максимум полутора месяцев, — неожиданно резко бросил Ласси.

Я лишь мысленно хмыкнул, пытаясь разгадать, что именно кроется за этой бравадой. При всем нашем желании, даже если мы будем гнать османов в шею и громить их в каждом столкновении, время будет играть против нас. Сто десять тысяч солдат, кавалерия, пушки, бесконечные обозы — это неповоротливый левиафан, который будет ползти по грязи мучительно медленно. А нам ведь нужно было не просто дойти до Дуная — нам нужен был Константинополь.

Значит, требовался не марш, а молниеносный, сокрушающий удар прямо в сердце Османской империи. И не с одного направления, а как минимум с трех, чтобы турки захлебнулись в панике.

Я перевел взгляд.

— Светлейший, — тихо, но так, что услышали все, обратился я к Меншикову. — Ты в последнее время меня изрядно радуешь. Можно сказать, ты искупил свою вину кровью и потом, верным служением мне и Отечеству. Впрочем, именно поэтому к тебе и вернулись твои чины. Ну, или почти все. И дворец на Фонтанке я тебе отдал не из пустой прихоти.

— Ваше Императорское Величество… Я за то премного благодарен, — глухо отозвался Александр Данилович, склонив голову.

Он действительно пытался выстроить со мной новые отношения, без прежней фаворитской наглости. На недавней аудиенции Меншиков, чуть не плача, пустился в воспоминания о славных, кровавых делах юности, которые мы… вернее, настоящий Петр Великий, проворачивали бок о бок. И, признаться честно, дьявольское обаяние этого казнокрада работало. Он умел залезть под кожу, стать «своим в доску», тем самым рубахой-парнем, с которым хочется выпить чарку, закусить луковицей и с ревом пойти в штыковую атаку.